стал проводить самостоятельную политику, чем вызвал недовольство части своего окружения
Анализируя ситуацию, можно выделить две объективные причины революции:
во-первых — экономический кризис, вызванный I Мировой войной, и его негативные последствия: рост цен, инфляция, голод, резкий подъём стачечного движения, активизация оппозиции;
во-вторых — консервативная политика Николая II, которая только усугубляла ситуацию;
Николай упорно отказывался понимать, что продолжать войну в условиях кризиса можно лишь объединив общество, а для этого необходимо пойти на уступки.
Либералы в лице Прогрессивного блока готовы были пойти на сотрудничество с монархией и предлагали сформировать «правительство доверия», но вместо сближения император вёл с ними борьбу, лишая себя последней силы монархию, хотя бы в конституционном виде.
Подобной политикой Николай упустил шанс избежать революции.
Помимо этих объективных многие приводят и субъективную причину, высказанную лидерами либералов Милюковым (кадеты) и Керенским (трудовики) о роли Германии в углублении политического кризиса в России.
Помимо этих объективных многие приводят и субъективную причину, высказанную лидерами либералов Милюковым (кадеты) и Керенским (трудовики) о роли Германии в углублении политического кризиса в России.
К концу 1916 г. страна оказалась в состоянии глубокого социального, политического и нравственного кризиса. Осознавали ли правящие круги грозящую им опасность? Доклады охранного отделения за конец 1917 - начало 1917 гг. полны тревоги в предвидении грозящего социального взрыва. Предвидели социальную опасность для русской монархии и за границей. Великий князь Михаил Михайлович, кузен царя, писал ему в середине ноября 1916 г. из Лондона: "Агенты Интеллинжс-сервис [служба британской разведки], обычно хорошо осведомленные, предсказывают в России революцию. Я искренне надеюсь Ники, что ты найдешь возможным удовлетворить справедливые требования народа, пока еще не поздно". Приближенные в Николаю II с отчаянием говорили ему: "Будет революция, нас всех повесят, а на каком фонаре, всё равно". Однако Николай II упорно не желал видеть этой опасности, надеясь на милость Провидения. Любопытен состоявшийся незадолго до событий февраля 1917 г. разговор между царем и председателем Государственной думы М.В. Родзянко. "Родзянко: - Я вас предупреждаю, что не пройдет и трех недель, как вспыхнет революция, которая сметет вас, и вы уже не будете царствовать. Николай II: - Ну, Бог даст. Родзянко: - Бог ничего не даст, революция неизбежна".
Хотя факторы, подготовившие революционный взрыв в феврале 1917 г., складывались уже давно, политики и публицисты, справа и слева, предрекали его неизбежность, революция не была ни "подготовленной", ни "организованной", разразилась стихийно и внезапно для всех партий и самого правительства. Ни одна политическая партия не проявила себя организатором и руководителем революции, которая застала их врасплох.
В ноябре 1095 г. римский папа Урбан II, перейдя до этого через Альпы, созвал собор духовенства во французском городе Клермоне. Папа прибыл во Францию не только с тем, чтобы урегулировать здесь церковные дела. Вступив на французские земли, он оповестил знать, что в его намерения входит оказание восточным братьям-христианам. Вероятно, папа уже заблаговременно выработал какой-то план действий, быть может еще не вполне оформленный, но более или менее ясный по своим целям и общему смыслу. Понадобилось, однако, несколько месяцев, чтобы этот план приобрел достаточно четкие очертания.
Прибыв во Францию, Урбан II начал одно за другим объезжать клюнийские аббатства на юге страны (в свое время он ведь сам был приором Клюни). Там-то и велись предварительные переговоры о будущей войне, которая по своим масштабам должна была намного превзойти недавние экспедиции французских рыцарей за Пиренеи. С кем же, как не с клюнийскими монахами, мог советоваться папа о своем проекте и путях его реализации? Клюнийцы не только лучше, чем кто-нибудь другой, понимали необходимость кардинальных мер устранить опасную для крупного землевладения смуту на Западе. Они яснее кого бы то ни было представляли себе и те практические средства, которые могут быть использованы ради достижения этой цели. У них уже был накоплен изрядный опыт проповеди священных войн и паломничеств. Они многое могли подсказать Урбану II и, что еще важнее, быть деятельно полезными ему при осуществлении задуманного.
Урбан II не удовольствовался посещением лишь монастырей клюнийской конгрегации. Священная война, готовившаяся апостольским престолом, нуждалась, разумеется, в проповедниках с благословляющим крестом в руках, но в первую очередь ей требовались ратники, владеющие мечом и копьем, а также авторитетные предводители. Это впоследствии Урбан II провозгласит события, развернувшиеся после Клермонского собора, «делом Господа Бога» — такие слова вложит в уста папе хронист Фульхерий из Шартра. Возможно, что папа и действительно произнес эти слова, вероятно, он даже верил в их истинность. Однако выученик Григория VII был достаточно проницательным политиком, чтобы понимать элементарную житейскую истину: было бы несовместимым с интересами папского престижа, более того, безрассудным пускаться в предприятие, не имея заранее уверенности в том, что это предприятие с самого начала поддержат хотя бы наиболее влиятельные светские и церковные сеньоры. И папа постарался заручиться их поддержкой.
По пути в Клермон он нанес два важных визита. В августе 1095 г. Урбан II встретился в г. Пюи с видным церковным сановником — епископом Адемаром Монтейльским. По-видимому, папа сумел договориться с ним, чтобы почтенный прелат по поручению апостольского престола принял на себя миссию духовного главы крестоносцев. Урбан II навестил также графа Раймунда IV Тулузского в его главной резиденции — замке Сен-Жилль. В результате переговоров этот сеньор, один из крупнейших в Южной Европе, согласился участвовать в походе. Раймунд IV охотно пошел навстречу пожеланиям папы: война, которую затевал Рим, вполне соответствовала собственным интересам графа.
Если Адемар из Пюи и Раймунд Сен-Жилль были посвящены в замыслы папы, то другие феодалы, надо полагать, догадывались, что Урбан II приехал во Францию с более значительными целями, чем только решение внутрицерковных дел. Смутное предчувствие каких-то серьезных событий, связанных с прибытием апостолика (так называют порой хронисты папу), ощущалось и в народных низах, вконец измученных бедствиями последних лет.
Не приходится удивляться тому, что в Клермон съехались тысячи рыцарей, множество лиц духовного звания, собрались несметные толпы простонародья. Вся эта масса людей не могла разместиться в городе, где происходил собор. Хотя на нем в течение недели (18–25 ноября 1095 г.) обсуждались обычные для совещаний такого рода темы — в первую очередь о «Божьем мире», собор был на редкость многолюдным. По некоторым сведениям, здесь присутствовало свыше 200 (а по другим сообщениям, более 300) епископов и 400 аббатов. Впрочем, точный состав его участников неизвестен: цифры, приводимые на этот счет Фульхерием Шартрским, Гвибертом Ножанским и иными хронистами, расходятся между собой, документы же, в которых значились бы имена всех священнослужителей, съехавшихся в Клермон, не сохранились. Дошедшие до нас официальные материалы не дают исчерпывающего представления о численности соборян. Например, один из таких документов, утвержденных собором, подписан 12 архиепископами, 80 епископами и 90 аббатами, но существуют и другие данные. Во всяком случае, Клермонский собор отличался представительностью и пышностью.