Я очень люблю русские народные сказки и былины. Поэтому особенно тепло отношусь к творчеству Виктора Михайловича Васнецова. Мне известно, что это многоплановый художник: он и мастер монументальной живописи, и архитектор. Но особенно интересен был ему мир поэтических русских сказок, былин и легенд, в которых отражена душа нашего народа, его мечты и чаяния. К этому волшебному миру Васнецов обратился первым из русских художников, создав свои знаменитые эпические полотна: “Богатыри”, “Аленушка”, “После побоища”. Эти картины воистину стали народными, символами красоты и силы русского народа. В своих картинах-сказках Васнецов широко использовал специфику самого жанра живописи. Ни в музыке, ни в слове нельзя со всей ясностью показать внешность людей, их движения, выражения лиц, покрой и цвет костюмов, форму и цвет предметов и т.д. Живопись дает художнику такие возможности. Однако живопись не может изобразить действие, развернутое во времени. Художник должен выбрать один характерный момент, важный для всего повествования в целом. Мне 'кажется, Васнецову удалось в своем творчестве преодолеть этот временной барьер. Он насыщает сюжет картины-сказки такими подробностями, о которых не упоминается в литературном тексте, превращает его в сложную, многогранную красочную композицию. В картине “Царевна-лягушка”, например, во время своего знаменитого танца на царском пиру Василиса Премудрая по тексту сказки “махнула левой рукой — сделалось озеро, махнула правой — поплыли по воде белые лебеди...”. Взглянув на картину и сравнив ее с литературным текстом, сразу же обнаруживаешь на картине новые детали: кроме сидящих на воде лебедей, на втором плане вслед за облаками летит еще пара белоснежных птиц, а вдали синеет лес и золотится пшеничное поле. Эти дополнительные детали создают ощущение действия, развернутого во времени и даже пространстве. Присутствие на картине облаков как бы сообщило птицам энергию движения. Сама Василиса Премудрая изображена в момент перед свершением очередного чуда. То есть предполагаемое движение руки держит нас в ожидании следующего действия. Я видел рисунки других художников на эту тему. Они рисовали героиню в момент, когда птицы вылетают их ее рукава. Но, к сожалению, несмотря на всю внешнюю обозначенность действия, самого действия, увы, не ощущается. Поэтому опыт Васнецова несомненно уникален
Широкий двор был весь покрыт сияющим, белым мягким снегом. Синели в нем глубокие человечьи и частые собачьи следы. Воздух, морозный и тонкий, защипал в носу, иголочками уколол щеки. Каретник, сараи и скотные дворы стояли приземистые, покрытые белыми шапками, будто вросли в снег. Как стеклянные, бежали следы полозьев от дома через весь двор. Никита сбежал с крыльца по хрустящим ступенькам. Внизу стояла новенькая сосновая скамейка с мочальной витой веревкой. Никита осмотрел — сделана прочно, попробовал — скользит хорошо, взвалил скамейку на плечо, захватил лопатку, думая, что понадобится, и побежал по дороге вдоль сада, к плотине. Там стояли огромные, чуть не до неба, широкие ветлы, покрытые инеем, — каждая веточка была точно из снега. Никита повернул направо, к речке, и старался идти по дороге, по чужим следам... На крутых берегах реки Чагры намело за эти дни большие пушистые сугробы. В иных местах они свешивались мысами над речкой. Только стань на такой мыс — и он ухнет, сядет, и гора снега покатится вниз в облаке снежной пыли. Направо речка вилась синеватой тенью между белых и пушистых полей. Налево, над самой кручей, чернели избы, торчали журавли деревни Со-сновки. Синие высокие дымки поднимались над крышами и таяли. На снежном обрыве, где желтели пятна и полосы от золы, которую сегодня выгребли из печек, двигались маленькие фигурки. Это были Никитины приятели — мальчишки с «нашего конца» деревни. А дальше, где речка загибалась, едва виднелись другие мальчишки, «кон-чанские», очень опасные. Никита бросил лопату, опустил скамейку на снег, сел на нее верхом, крепко взялся за веревку, оттолкнулся ногами раза два, и скамейка сама пошла с горы. Ветер засвистал в ушах, поднялась с двух сторон снежная пыль. Вниз, все вниз, как стрела. И вдруг там, где снег обрывался над кручей, скамейка пронеслась по воздуху и скользнула на лед. Пошла тише, тише и стала. Никита засмеялся, слез со скамейки и потащил ее в гору, увязая по колено. Когда же он взобрался на берег, то невдалеке, на снежном поле, увидел черную, выше человеческого роста, как показалось, фигуру Аркадия Ивановича. Никита схватил лопату, бросился на скамейку, слетел вниз и побежал по льду к тому месту, где сугробы нависали мысом над речкой. Взобравшись под самый мыс, Никита начал копать пещеру. Работа была легкая — снег так и резался лопатой. Вырыв пещерку, Никита влез в нее, втащил скамейку и изнутри стал закладываться комьями. Когда стенка была заложена, в пещерке разлился голубой полусвет, — было уютно и приятно. Никита сидел и думал, что ни у кого из мальчишек нет такой чудесной скамейки... — Никита! Куда ты провалился? — услышал он голос Аркадия Ивановича. Никита... посмотрел в шель между комьями. Внизу, на льду, стоял, задрав голову, Аркадий Иванович. — Где ты, разбойник? Аркадий Иванович поправил очки и полез к пещерке, но сейчас же увяз по пояс; — Вылезай, все равно я тебя оттуда вытащу. Никита молчал. Аркадий Иванович попробовал лезть выше, но опять увяз, сунул руки в карманы и сказал: — Не хочешь, не надо. Оставайся. Дело в том, что мама получила письмо из Самары... Впрочем, прощай, я ухожу... — Какое письмо? — спросил Никита. — Ага! Значит, ты все-таки здесь. — Скажите, от кого письмо? — Письмо насчет приезда одних людей на праздники. Сверху сейчас же полетели комья снега. Из пещерки высунулась голова Никиты. Аркадий Иванович весело засмеялся.
