Социально-политическая обстановка.
Восстание 14 декабря 1825 года привело к изоляции от общественно-литературной жизни значительную часть и без того тонкой культурной прослойки русского дворянства. После устранения ее с литературного поприща «дрянь Александровского времени, по словам А. И. Герцена, всплыла наверх», а уровень общественных и читательских вкусов заметно понизился. Литературные общества, игравшие такую заметную роль в организации творческих сил нации, были закрыты. «Собственная Его Императорского Величества канцелярия», занимавшаяся при Александре I личной перепиской императора, была расчленена на несколько подразделений: Первое отделение по-прежнему занималось перепиской, Второе – делами законодательными, Четвертое – благотворительными учреждениями, Пятое – казенными крестьянами. Наиболее значительная роль отводилась Третьему отделению. Ему вменялась в обязанность борьба с антиправительственным движением отдельных лиц и различных групп. Другая важная задача была в проверке законности действий должностных лиц: об их злоупотреблениях III отделение обязано было докладывать государю. Третьему отделению передавались функции цензуры, а также организация розыска и следствия по всем политическим делам. Это отделение просуществовало в России более полувека и было ликвидировано лишь в 1880 году. На должность «Главного начальника III отделения Собственной Его Величества канцелярии» 26 июля 1826 года был назначен преданный государю человек – Александр Христофорович Бенкендорф (17831844), происходивший из семьи обрусевших прибалтийских немцев-дворян. Бенкендорф деятельно участвовал в подавлении восстания декабристов и утверждал, что «преступное выступление против власти» некоторой части дворян не могло поколебать устоев самодержавной государственности. Он с полной убежденностью заявлял России было удивительно, ее настоящее более чем великолепно; что же касается будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение». Задача Третьего отделения, связанная с осуществлением тайного контроля и наблюдения над политическими настроениями различных групп населения, потребовала прибегнуть к практике, широко распространенной во Франции, в Англии, Пруссии, Австрии, но почти неизвестной до того в России. Оно стало вербовать тайных сотрудников-осведомителей и «внедрять» доверенных людей в те организации и кружки, которые могли представлять опасность для власти. Так, уже в самом начале его деятельности был раскрыт тайный революционный кружок Сунгурова в Московском университете, отправлены в ссылку члены кружка Герцена и Огарева, увлекавшиеся социалистическими идеями Сен-Симона. За фривольную антиправительственную поэму «Сашка» отдан в солдаты русский поэт А. И. Полежаев. В постоянной опале находился мятежный М. Ю. Лермонтов. П. Я. Чаадаев за публикацию в журнале «Телескоп» первого «Философического письма» в 1836 году был официально объявлен сумасшедшим и окружен специальным полицейско-медицинским надзором, а редактор журнала профессор Н. И. Надеждин отправлен в ссылку в Вологодскую глушь.
Мы увидели Пугачёва с хорошей и с плохой стороны, убедились, что он тоже может даже дворянину Гриневу, что значит, для него важны качества характера, а не отношение к власти. Благодарный и он не забывает то хорошее, что ему когда-то сделали. Пугачев представляется публике противоречиво: с одной стороны, это обаятельный человек с душой, с переживаниями, талантливый и смелый, умный. Но, с другой стороны, мы видим человека, захватившего и разрушившего Белогорскую крепость и убившего много невинных людей..
Изложение по открывку из романа Л.Н.Толстого. "Война и мир" Кутузов и наполеон в романе. Роль личности в истории.
Страшный вид поля сражения, покрытого трупами и ранеными, тяжесть головы, известия об убитых и раненых двадцати знакомых генералах, сознание бессильности своей прежде сильной руки произвели неожиданное впечатление на Наполеона, который обыкновенно любил рассматривать убитых и раненых, испытывая тем свою душевную силу (как он думал). В этот день ужасный вид поля сражения победил ту душевную силу, в которой он полагал свою заслугу и величие. Он поспешно уехал с поля сражения и возвратился к Шевардинскому кургану. Желтый, опухлый, тяжелый, с мутными глазами, красным носом и охриплым голосом, он сидел на складном стуле, невольно прислушиваясь к звукам пальбы и не поднимая глаз. Он с болезненной тоской ожидал конца того дела, которому он считал себя причастным, но которого не мог остановить. Личное человеческое чувство на короткое мгновение взяло верх над тем искусственным призраком жизни, которому он служил так давно Он на себя переносил те страдания и ту смерть, которые видел на поле сражения. Тяжесть головы и груди напоминала ему о возможности и для него страданий и смерти. Он в эту минуту не хотел для себя ни Москвы, ни победы, ни славы (Какой нужно было ему еще славы?) Одно, чего он желал теперь, - отдыха, спокойствия и свободы. Но когда он был на Семеновской высоте, начальник артиллерии предложил ему выставить несколько батарей на эти высоты, для того чтобы усилить огонь по столпившимся русским войскам. Наполеон согласился и приказал привезти ему известие о том, какое действие произведут эти батареи.
Адъютант приехал сказать, что по приказанию императора двести орудий направлены на русских.
- Наш огонь рядами вырывает их, а они стоят, - сказал адъютант.
- Им еще хочется!..- сказал Наполеон охриплым голосом.
- Государь? - не расслышав, повторил адъютант.
- Еще хочется, - нахмурившись, прохрипел Наполеон осиплым голосом, - ну и задайте им.
И без его приказания делалось то, чего он хотел, и он распорядился только потому, что думал, что от него ждали приказания. И он опять перенесся в свой прежний искусственный мир призрака какого-то величия, и опять (как та лошадь, ходящая на покатом колесе привода, воображает себе, что она что-то делает для себя) он покорно стал исполнять ту жестокую, печальную и тяжелую нечеловеческую роль, которая ему была предназначена.
И не на один только этот час и день были помрачены ум и совесть этого человека, тяжелее всех других участников этого дела носившего на себе всю тяжесть совершавшегося; но и никогда, до конца жизни своей, не мог понимать он ни добра, ни красоты, ни истины, ни значения своих поступков, которые были слишком противоположны добру и правде, слишком далеки от всего человеческого, для того чтобы он мог понимать их значение. Он не мог отречься от своих поступков, восхваляемых половиной света, и потому должен был отречься от правды и добра и всего человеческого.
.Дұрысын өзің тап білім қайда