Глава xxxi. comme il faut уже несколько раз в продолжение этого рассказа я намекал на понятие, соответствующее этому французскому заглавию, и теперь чувствую необходимость посвятить целую главу этому понятию, которое в моей жизни было одним из самых пагубных, ложных понятий, привитых мне воспитанием и обществом. род человеческий можно разделять на множество отделов -- на богатых и бедных, на добрых и злых, на военных и статских, на умных и глупых и т. д., и т. д., но у каждого человека есть непременно свое любимое главное подразделение, под которое он бессознательно подводит каждое новое лицо. мое любимое и главное подразделение людей в то время, о котором я пишу, было на людей comme il faut и на comme il ne faut pas [на порядочных и непорядочных]. второй род подразделялся еще на людей собственно не comme il faut и простой народ. людей comme il faut я уважал и считал достойными иметь со мной равные отношения; вторых -- притворялся, что презираю, но в сущности ненавидел их, питая к ним какое-то оскорбленное чувство личности; третьи для меня не существовали -- я их презирал совершенно. мое comme il faut состояло, первое и главное, в отличном французском языке и особенно в выговоре. человек, дурно выговаривавший по-французски, тотчас же возбуждал во мне чувство ненависти. "для чего же ты хочешь говорить, как мы, когда не умеешь? " -- с ядовитой насмешкой спрашивал я его мысленно. второе условие comme il faut были ногти -- длинные, отчищенные и чистые; третье было уменье кланяться, танцевать и разговаривать; четвертое, и важное, было равнодушие ко всему и постоянное выражение некоторой изящной, презрительной скуки. кроме того, у меня были общие признаки, по которым я, не говоря с человеком, решал, к какому разряду он принадлежит. главным из этих признаков, кроме убранства комнаты, печатки, почерка, , были ноги. отношение сапог к панталонам тотчас решало в моих глазах положение человека. сапоги без каблука с угловатым носком и концы панталон узкие, без штрипок, -- это был простой: сапог с узким круглым носком и каблуком и панталоны узкие внизу, со штрипками, облегающие ногу, или широкие, со штрипками, как стоящие над носком, -- это был человек mauvais genre*[дурного вкуса], и т. п. странно то, что ко мне, который имел положительную неспособность к comme il faut, до такой степени привилось это понятие. а может быть, именно оно так сильно вросло в меня оттого, что мне стоило огромного труда, чтобы приобрести это comme il faut. страшно вспомнить, сколько бесценного, лучшего в жизни шестнадцатилетнего времени я потратил на приобретение этого качества. всем, кому я подражал, -- володе, дубкову и большей части моих знакомых, -- все это, казалось, доставалось легко. я с завистью смотрел на них и втихомолку работал над французским языком, над наукой кланяться, не глядя на того, кому кланяешься, над разговором, танцеваньем, над вырабатываньем в себе ко всему равнодушия и скуки, над ногтями, на которых я резал себе мясо ножницами, -- и все-таки чувствовал, что мне еще много оставалось труда для достижения цели. а комнату, письменный стол, экипаж -- все это я никак не умел устроить так, чтоб было comme il faut, хотя усиливался, несмотря на отвращение к практическим делам, заниматься этим. у других же без всякого, казалось, труда все шло отлично, как будто не могло быть иначе. помню раз, после усиленного и тщетного труда над ногтями, я спросил у дубкова, у которого ногти были удивительно хороши, давно ли они у него такие и как он это сделал? дубков мне отвечал: "с тех пор, как себя помню, никогда ничего не делал, чтобы они были такие, я не понимаю, как могут быть другие ногти у порядочного человека". этот ответ сильно огорчил меня. я тогда еще не знал, что одним из главных условий comme il faut была скрытность в отношении тех трудов, которыми достигается comme il faut. comme il faut было для меня не только важной заслугой, прекрасным качеством, совершенством, которого я желал достигнуть, но это было необходимое условие жизни, без которого не могло быть ни счастия, ни славы, ничего хорошего на свете. я не уважал бы ни знаменитого артиста, ни ученого, ни благодетеля рода человеческого, если бы он не был comme il faut. человек comme il faut стоял выше и вне сравнения с ними; он предоставлял им писать картины, ноты, книги, делать добро, -- он даже хвалил их за это: отчего же не похвалить хорошего, в ком бы оно ни было, -- но он не мог становиться с ними под один уровень, он был comme il faut, а они нет, -- и довольно. мне кажется даже, что, ежели бы у нас был брат, мать или отец, которые бы не были comme il faut, я бы сказал, что это несчастие, но что уж между мной и ими не может быть ничего общего.
Олег княжил больше 30 лет и умер в глубокой старости, окруженный знаками побед и славы, предводителем множества народов и грозного войска. Его смерть не могла быть смертью обычного человека. Или гибель в бою или смерть, явленные как знамение, как высшая воля, таинственная и неизбежная.Олег отказывается принять у побеждённых греков отравленную снедь (в этом — дар провидца, «Beщего» ; само имя «Олег» имеет скандинавское происхождение и близкую семантику) и прибивает щит к вратам Царьграда, «показуя победу»ПЕСНЬ О ВЕЩЕМ ОЛЕГЕ Как ныне сбирается вещий Олег Отмстить неразумным хозарам, Их селы и нивы за буйный набег Обрек он мечам и пожарам; С дружиной своей, в цареградской броне, Князь по полю едет на верном коне.
Из темного леса навстречу ему Идет вдохновенный кудесник, Покорный Перуну старик одному, Заветов грядущего вестник, В мольбах и гаданьях проведший весь век. И к мудрому старцу подъехал Олег.
«Скажи мне, кудесник, любимец богов, Что сбудется в жизни со мною? И скоро ль, на радость соседей-врагов, Могильной засыплюсь землею? Открой мне всю правду, не бойся меня: В награду любого возьмешь ты коня» .
«Волхвы не боятся могучих владык, А княжеский дар им не нужен; Правдив и свободен их вещий язык И с волей небесною дружен. Грядущие годы таятся во мгле; Но вижу твой жребий на светлом челе.
Запомни же ныне ты слово мое: Воителю слава — отрада; Победой прославлено имя твое; Твой щит на вратах Цареграда; И волны и суша покорны тебе; Завидует недруг столь дивной судьбе.
И синего моря обманчивый вал В часы роковой непогоды, И пращ, и стрела, и лукавый кинжал Щадят победителя годы.. . Под грозной броней ты не ведаешь ран; Незримый хранитель могущему дан.
Твой конь не боится опасных трудов; Он, чуя господскую волю, То смирный стоит под стрелами врагов, То мчится по бранному полю. И холод и сеча ему ничего.. . Но примешь ты смерть от коня своего» .
Олег усмехнулся — однако чело И взор омрачилися думой. В молчаньи, рукой опершись на седло, С коня он слезает, угрюмый; И верного друга прощальной рукой И гладит и треплет по шее крутой.
«Прощай, мой товарищ, мой верный слуга, Расстаться настало нам время; Теперь отдыхай! уж не ступит нога В твое позлащенное стремя. Прощай, утешайся — да помни меня. Вы, отроки-други, возьмите коня,
Покройте попоной, мохнатым ковром; В мой луг под уздцы отведите; Купайте; кормите отборным зерном; Водой ключевою поите» . И отроки тотчас с конем отошли, А князю другого коня подвели.
Пирует с дружиною вещий Олег При звоне веселом стакана. И кудри их белы, как утренний снег Над славной главою кургана.. . Они поминают минувшие дни И битвы, где вместе рубились они.. .
«А где мой товарищ? — промолвил Олег, — Скажите, где конь мой ретивый? Здоров ли? все так же ль легок его бег? Все тот же ль он бурный, игривый? » И внемлет ответу: на холме крутом Давно уж почил непробудным он сном.
Могучий Олег головою поник И думает: «Что же гаданье? Кудесник, ты лживый, безумный старик! Презреть бы твое предсказанье! Мой конь и доныне носил бы меня» . И хочет увидеть он кости коня.
Вот едет могучий Олег со двора, С ним Игорь и старые гости, И видят — на холме, у брега Днепра, Лежат благородные кости; Их моют дожди, засыпает их пыль, И ветер волнует над ними ковыль.
Князь тихо на череп коня наступил И молвил: «Спи, друг одинокой! Твой старый хозяин тебя пережил: На тризне, уже недалекой, Не ты под секирой ковыль обагришь И жаркою кровью мой прах напоишь!
Так вот где таилась погибель моя! Мне смертию кость угрожала! » Из мертвой главы гробовая змия, Шипя, между тем выползала; Как черная лента, вкруг ног обвилась, И вскрикнул внезапно ужаленный князь.
Ковши круговые, запенясь, шипят На тризне плачевной Олега; Князь Игорь и Ольга на холме сидят; Дружина пирует у брега; Бойцы поминают минувшие дни И битвы, где вместе рубились они.
