В третью военную осень — да уж это и не осень была, а начало зимы: на улице свистал знобкий ветер, перегонял по дороге белые охвостья снежной крупы, больно сек ею лицо, выжимая слезы, хотя на календаре числилась еще осень, и я не забыл густой дух картошки, жаренной на рыбьем жире, праздничного объедения, которым мы отметили октябрьскую годовщину, — так вот в третью военную осень, сразу после каникул, я записался в библиотеку.
Я? Записался?
Это только так говорится. И вы сейчас поймете почему.
После уроков Анна Николаевна не отпустила нас по домам, а раздала узкие полоски бумаги, на которых под жирной фиолетовой печатью — честь по чести! — было написано, что такой-то или такая-то действительно учится во втором классе девятой начальной школы.
— Вот! С этой! Справкой! — разделяя слова, делая между ними паузы и, таким образом, не просто объясняя, а внушая, вдалбливая нам правило, которое требовалось запомнить, Анна Николаевна разъяснила и остальное. — И письменным! Поручительством! Мамы! Вместе! С мамой! Вы! Пойдете! В детскую! Библиотеку! И запишетесь!
Детское ликование трудно остановить.
Да и не нужно его останавливать, потому что это ведь стихия. Ветер, например, можно остановить? Или дождь? Или бурю там, всякие, например, громы и молнии? Наберись терпения, подожди, стихнет ветер, промчатся тучи, и снова будет так, как было до стихии.
Поэтому наша мудрая Анна Николаевна только улыбнулась, когда мы заорали на радостях, заколготились в своих партах, как в коробах, отошла в сторону, прислонилась к теплой печке и сложила руки калачиком.
Теперь самое время объяснить, отчего уж мы так возрадовались.
Подумаешь, скажут нынешние ребята, делов-то — в библиотеку записаться, да это ж запросто, заходи в любую, покажи дневник, и вся недолга!
То-то и оно, что скажут так нынешние ребята.
Мы жили в другое, хоть и не такое, может, давнее время, и много тогда было всяких правил, которых теперь в помине нет.
Вот, например, поручительство.
Мы утихли, угомонились, Анна Николаевна отошла от печки к своему столу и снова стала объяснять.
— В письменном! Поручительстве! Мама должна указать! Место! Своей! Работы! Должность! Домашний! Адрес! И написать! Что в случае! Потери! Книг! Она! Возместит! Утрату! В десятикратном! Размере!
Вот вам что такое поручительство!
После шквала радости по классу прокатился сдержанный вздох.
— В десятикратном? — воскликнул кто-то с ужасом.
— Да, — сказала Анна Николаевна. — В десятикратном! Теперь вы понимаете свою ответственность? — спросила она уже обыкновенным, спокойным голосом.
Можно было и не спрашивать. Без всякого сомнения, штраф за потерянную книжку в десятикратном размере выглядел чудовищным наказанием, но отказаться от него не мог никто, никакой взрослый, ведь не зря же в поручительстве надо было указать место работы. Выходило, книжки читать будем мы, и терять, если доведется, тоже будем их мы, а вот мамам придется страдать из-за этого, будто мало им и так достается.
Да, мы росли в строгости военной поры, твердо зная, что взрослый, опоздав на работу, попадает под суд, а горсть гороха из колхозного мешка обещает тюрьму.
Может, мы оглядывались на каждом шагу, боялись поднять голову, засмеяться? Нет! Жили, как живут люди всегда, только с детства знали: там-то и там-то есть строгая черта, к которой лучше не приближаться. Так что Анна Николаевна просто предупреждала об этой черте. Внушала нам, второклассникам, важную истину, согласно которой и мал и стар зависимы друг от дружки, и коли ты забудешь об этом, забудешь о том, что книжку надо беречь, поглубже прятать в сумку или даже за пояс, под курточку, и потеряешь по рассеянности или еще по какой другой, пусть даже уважительной причине, маме твоей придется отвечать за тебя, плакать, собирать по рублю деньги в — десятикратном! — размере или, того хуже, у нее на работе из-за твоего ротозейства начнутся неприятности.
Поручительство, оно и есть поручительство.
Повздыхав, зарубив себе на носу жестокий размер ответственности и еще одно правило, по которому мама должна прийти сама вместе с тобой, захватив при этом паспорт, мы вылетели на волю, снова ликуя и толкаясь.
Дело в том, что все мы давно уже научились читать — соответственно возрасту, конечно же, запросто разделывались с тонкими, еще довоенными, клееными-переклееными книжечками, которые давала в классе Анна Николаевна, но вот в библиотеку нас не пускали, в библиотеку записывали почему-то лишь со второго класса.
А кому в детстве не хочется быть постарше? Человек, который посещает библиотеку, — самостоятельный человек, и библиотека — заметный признак этой самостоятельности: все видят, как ты входишь в нее и выходишь обратно.
Может быть, этот счастливый момент и не запомнился мне так хорошо и так подробно, если бы шло все своим чередом, и как только я пришел из школы, мы бы отправились в библиотеку.
Денис Фонвизин! Я хочу рассказать, как родился и вырос выдающийся писатель-комедиограф Денис Иванович Фонвизин. Будущий драматург родился в тысяча семьсот сорок пятом году в семье небогатого дворянина. Успешно закончив гимназию, Фонвизин поступил на философский факультет Московского университета; не закончив курса, будущий писатель переехал в Петербург и поступил переводчиком в коллегию иностранных дел. В то время во главе коллегии стоял один из умнейших людей XVIII века —Никита Иванович Панин. Близость Панину Фонвизину понять политику России.Литературная деятельность Дениса Ивановича началась еще в студенческие годы. Он рано стал проявлять склонность к политической сатире. Крестьянская война 1773-1775 годов под предводительством Пугачева сильно повлияла на писателя. Фонвизин полностью перешел на сторону крестьян и решил, что крепостное право губительно для всего общества, его необходимо отменить. Лучшим произведением Дениса Ивановича Фонвизина явилась комедия “Недоросль”, написанная в 1782 году, в которой показано подлинное лицо крепостничества и главные его носители — помещики. Писатель подчинил композицию комедии правилу трех единств, согласно законам классицизма, который господствовал в то время в литературе и искусстве. События происходят в течение суток, в одном месте — в усадьбе помещиков Простаковых. Отрицательным героям противопоставлены положительные. По словам Белинского, “Фонвизин правдиво изобразил крепостническую действительность, выставив ее во всей наготе, во всем ужасающем безобразии...” Жадные и жестокие помещики Простаковы и Скотинин смотрят на крепостных, как на рабочий скот. Тарас Скотинин все свои убытки “дерет” с крестьян и поэтому считается в округе мастером по сбору оброка. А у Простаковой “беда”. Она жалуется брату, что уже ничего не может содрать с крестьян с тех пор, как все у своих крепостных уже отняли. Помещики-дворяне забыли о чести, совести, гражданском долге. Они с тупым пренебрежением относятся к культуре и просвещению. Действиями положительных героев осуждается крепостнический строй в той форме, какую он принял в царствование Екатерины Великой. В финале комедии зло наказано, а добро торжествует. По словам автора, бесчеловечие помещиков должно привести их к полному краху. Фонвизин наглядно показал правительству, как надо поступать с жестокосердными помещиками. Широкую известность писателю принесла комедия “Бригадир”, написанная в 1768 году. В ней Денис Иванович высмеял отсталость, бескультурье и жадность поместных дворян и вместе с тем осудил преклонение столичной дворянской молодежи перед иностранщиной. Одним словом, Денис Иванович Фонвизин во всех своих пьесах осуждал и высмеивал тупость и жадность, бескультурье и жестокость помещиков-крепостников. Писатель полагал, что крепостное право тормозит экономическое и культурное развитие России, вызывает массовые крестьянские восстания. Фонвизин выражал свое резко отрицательное отношение к крепостникам, живущим за счет эксплуатации крестьян, высмеивал Екатерину II и ее политику, направленную на сохранение власти над крестьянами. Александр Сергеевич Пушкин высоко ценил благородную деятельность Фонвизина, выдающегося драматурга и публициста, сказав про него: “сатиры смелый властелин, друг свободы”. Идеи Фонвизина, высказанные им в комедии “Недоросль”, не потеряли своей актуальности и в наши дни. Его произведения вошли в золотой фонд классической литературы и не сходят со сцен русских театров на протяжении двухсот лет. Это ли не доказательство гениальности автора и его творения
В понимании характеров людей и ощущении красоты жизни тургенвЗавыла вьюга, бешено запенив Косматый снег. Услышав: «Руки вверх!» , Герр оберет вздрогнул: «Кто это? Тургенев? > ,. И партизан его не опроверг. Павел Антокольский ТУРГЕНЕВ И вспомним кстати, что Гамлета\ Тургенев громко освистал. \ Но кто же, кто им не бывал\ Из тех, кто мыслил и страдал, \ \ Кто раболепно не склонял\ Колен пред идолами света, \ Кто сердце честное ломал\ Об их железный пьедестал, \ И кончил тем, что притворился\ Юродивым, или смирился?. . Яков Полонский 1861 СВЕЖЕЕ ПРЕДАНЬЕ\Роман в стихах ТУРГЕНЕВ Тревожные слухи давно долетали; \ Беда не подкралась к отчизне тайком, -\ Беда шла открыто, мы все ее ждали, \ Но всех взволновал разразившийся гром: \ И так уж немного вождей остается, \ И так уж безлюдье нас тяжко гнетет, \ Чье ж сердце на русскую скорбь отзовется, \ Чья мысль ей укажет желанный исход?. . Семен Надсон 1883 НАД МОГИЛОЙ И. С. ТУРГЕНЕВА ТУРГЕНЕВ Выдать такое не смог бы, скажем, Тургенев. \ Каждому сразу понятно: хлопец не местный. \ Кто-нибудь из европейских торкнутых гениев, \ Классик французский, английский или немецкий. Максим Лаврентьев «Дружба Народов» 2007, №5 Как сформулировал где-то некий прозаик Тургенев — первая влюбленность, Глаза с их божеской игрой, Где близь уходит в отдаленность, Заря встречается с зарей. Константин Бальмонт ТУРГЕНЕВ Порой врага опасней скучный друг. \ Спивак на части делит "Бежин Луг"\ И по частям, как опытный анатом, \ Тургенева преподает ребятам. Самуил Маршак Порой врага опасней скучный друг. Тургенев А еще недавно было все, что надо, -\Липы и дорожки векового сада, \Там грустил Тургенев... \ Было все, что надо, \Белые колонны, кабинет и зала -\Там грустил Тургенев.. . Георгий Иванов А еще недавно было все, что надо, - Тургенев в Баден-Бадене\ Сердце надменное солнце туманное\ обыкновенное и неустанное\ шибко желанное да невезучее\ даром участья и волею случая\ самое давнее самое ровное\ нет не дыхание слишком подробное\ грубое тайное крепкое длинное\ хмеле-ячменное солодо-тминное\ гиблое горькое светлое пенное\ сердце туманное солнце надменное. Евгения Изварина «Новый Мир» 2007, №3 В молчанье — горы сдвину, ТУРГЕНЕВ Как ты чувствовал русскую душу! \Как волшебным сплетением слов\Мог броню равнодушья разрушить, \С язв гноящихся сдернуть покров! \Как умел воспевать благородство\Нежных, чистых, отважных сердец! Александр Дыбин. Из сборника «Русь земная и небесная» 1994 Из цикла О СКОРБЯХ ОТЕЧЕСТВА. \ СВЕТИЛА РУССКОГО ПАРНАСА. НЕ ТОЛЬКО ДВОРЯНСКИЕ ГНЕЗДА ВОСПЕВШИЙ ( И. Тургенев тургенев красного винца\ пока хозяйствует вьюга\ докучливая спросит\ зане поближе к камельку\ подсев забудешь про вьюгу\ рюмашку хлопнув\ и как легко пред камельком\ под легким в голове хмельком\ изобрести сюжетец\ смотритель возится пока\ над подорожною – вьюга\ прогоны метит Дмитрий Здемиров Тургенев любит поглядеть в окно. \ Увидеть нив зеленое рядно. \ Рысистый бег лошадки тонконогой. \ Горячей пыли пленку над дорогой. Лев Лосев "Знамя" 1989,11 ОДИН ДЕНЬ ЛЬВА ВЛАДИМИРОВИЧА ТУРГЕНЕВ Не будь его, мы долго бы не знали \Страданий женской любящей души, \Ее заветных дум, немой печали, \Лишь с ним для нас впервые прозвучали \Те п
Детская библиотека
В третью военную осень — да уж это и не осень была, а начало зимы: на улице свистал знобкий ветер, перегонял по дороге белые охвостья снежной крупы, больно сек ею лицо, выжимая слезы, хотя на календаре числилась еще осень, и я не забыл густой дух картошки, жаренной на рыбьем жире, праздничного объедения, которым мы отметили октябрьскую годовщину, — так вот в третью военную осень, сразу после каникул, я записался в библиотеку.
Я? Записался?
Это только так говорится. И вы сейчас поймете почему.
После уроков Анна Николаевна не отпустила нас по домам, а раздала узкие полоски бумаги, на которых под жирной фиолетовой печатью — честь по чести! — было написано, что такой-то или такая-то действительно учится во втором классе девятой начальной школы.
— Вот! С этой! Справкой! — разделяя слова, делая между ними паузы и, таким образом, не просто объясняя, а внушая, вдалбливая нам правило, которое требовалось запомнить, Анна Николаевна разъяснила и остальное. — И письменным! Поручительством! Мамы! Вместе! С мамой! Вы! Пойдете! В детскую! Библиотеку! И запишетесь!
Детское ликование трудно остановить.
Да и не нужно его останавливать, потому что это ведь стихия. Ветер, например, можно остановить? Или дождь? Или бурю там, всякие, например, громы и молнии? Наберись терпения, подожди, стихнет ветер, промчатся тучи, и снова будет так, как было до стихии.
Поэтому наша мудрая Анна Николаевна только улыбнулась, когда мы заорали на радостях, заколготились в своих партах, как в коробах, отошла в сторону, прислонилась к теплой печке и сложила руки калачиком.
Теперь самое время объяснить, отчего уж мы так возрадовались.
Подумаешь, скажут нынешние ребята, делов-то — в библиотеку записаться, да это ж запросто, заходи в любую, покажи дневник, и вся недолга!
То-то и оно, что скажут так нынешние ребята.
Мы жили в другое, хоть и не такое, может, давнее время, и много тогда было всяких правил, которых теперь в помине нет.
Вот, например, поручительство.
Мы утихли, угомонились, Анна Николаевна отошла от печки к своему столу и снова стала объяснять.
— В письменном! Поручительстве! Мама должна указать! Место! Своей! Работы! Должность! Домашний! Адрес! И написать! Что в случае! Потери! Книг! Она! Возместит! Утрату! В десятикратном! Размере!
Вот вам что такое поручительство!
После шквала радости по классу прокатился сдержанный вздох.
— В десятикратном? — воскликнул кто-то с ужасом.
— Да, — сказала Анна Николаевна. — В десятикратном! Теперь вы понимаете свою ответственность? — спросила она уже обыкновенным, спокойным голосом.
Можно было и не спрашивать. Без всякого сомнения, штраф за потерянную книжку в десятикратном размере выглядел чудовищным наказанием, но отказаться от него не мог никто, никакой взрослый, ведь не зря же в поручительстве надо было указать место работы. Выходило, книжки читать будем мы, и терять, если доведется, тоже будем их мы, а вот мамам придется страдать из-за этого, будто мало им и так достается.
Да, мы росли в строгости военной поры, твердо зная, что взрослый, опоздав на работу, попадает под суд, а горсть гороха из колхозного мешка обещает тюрьму.
Может, мы оглядывались на каждом шагу, боялись поднять голову, засмеяться? Нет! Жили, как живут люди всегда, только с детства знали: там-то и там-то есть строгая черта, к которой лучше не приближаться. Так что Анна Николаевна просто предупреждала об этой черте. Внушала нам, второклассникам, важную истину, согласно которой и мал и стар зависимы друг от дружки, и коли ты забудешь об этом, забудешь о том, что книжку надо беречь, поглубже прятать в сумку или даже за пояс, под курточку, и потеряешь по рассеянности или еще по какой другой, пусть даже уважительной причине, маме твоей придется отвечать за тебя, плакать, собирать по рублю деньги в — десятикратном! — размере или, того хуже, у нее на работе из-за твоего ротозейства начнутся неприятности.
Поручительство, оно и есть поручительство.
Повздыхав, зарубив себе на носу жестокий размер ответственности и еще одно правило, по которому мама должна прийти сама вместе с тобой, захватив при этом паспорт, мы вылетели на волю, снова ликуя и толкаясь.
Дело в том, что все мы давно уже научились читать — соответственно возрасту, конечно же, запросто разделывались с тонкими, еще довоенными, клееными-переклееными книжечками, которые давала в классе Анна Николаевна, но вот в библиотеку нас не пускали, в библиотеку записывали почему-то лишь со второго класса.
А кому в детстве не хочется быть постарше? Человек, который посещает библиотеку, — самостоятельный человек, и библиотека — заметный признак этой самостоятельности: все видят, как ты входишь в нее и выходишь обратно.
Может быть, этот счастливый момент и не запомнился мне так хорошо и так подробно, если бы шло все своим чередом, и как только я пришел из школы, мы бы отправились в библиотеку.
.
Объяснение:
и ещё есть продолжение, но больше не влезет