Быль сия относится ко времени, когда рассказчик был еще дитятею. Отец с одним из сыновей уехал в Крым продавать табак, оставив дома жену, трех еще сыновей да деда стеречь баштан — дело прибыльное, проезжих много, а всего лучше — чумаки, что рассказывали диковинные истории. Как-то к вечеру приходит несколько возов с чумаками, да все старинными дедовыми знакомцами. Перецеловались, закурили, пошел разговор, а там и угощение. Потребовал дед, чтоб внуки плясали, гостей потешили, да недолго терпел, сам пошел. Плясал дед славно, такие кренделя выделывал, что диво, покуда не дошел до одного, места близ грядки с огурцами. Здесь ноги его стали. Пробовал сызнова — то же. УЖ и бранился, и снова начинал — без толку. Сзади кто-то засмеялся. Огляделся дед, а места не узнает: и баштан, и чумаки — все пропало, вокруг одно гладкое поле. Все ж понял, где он, за поповым огородом, за гумном волостного писаря. «Вот куда затащила нечистая сила!» Стал выбираться, месяца нет, нашел в темноте дорожку. На могилке поблизости вспыхнул огонек, и другой чуть поодаль. «Клад!» — решил дед и навалил для приметы изрядную ветку, поскольку заступа при себе не имел. Поздно вернулся он на баштан, чумаков не было, дети спали.
Продолжение после рекламы:
На следующий вечер, захватив заступ и лопату, направился он к попову огороду. Вот по всем приметам вышел в поле на давешнее место: и голубятня торчит, а гумна не видно. Пошел ближе к гумну — пропала голубятня. А тут припустил дождик, и дед, так и не нашед места, прибежал с бранью обратно. Назавтра ввечеру пошел он с заступом прокопать новую грядку, да, минуя проклятое место, где ему не танцевалось, в сердцах ударил заступом, — и оказался в том самом поле. Все узнал он: и гумно, и голубятню, и могилку с наваленной веткой. На могиле лежал камень. Обкопав, дед отвалил его и хотел было понюхать табачку, как кто-то чихнул у него над головою. Осмотрелся — нет никого. Принялся дед копать и нашел котел. «А, голубчик, вот где ты!» — воскликнул дед. То же сказал и птичий нос, и баранья голова с верхушки дерева, и медведь. «Да тут страшно слово сказать», — пробормотал дед, а вслед за ним и птичий нос, и баранья голова, и медведь. Дед хочет бежать — под ногами круча без дна, над головой гора нависла. Дед бросил котел, и все стало по-прежнему. Решив, что нечистая сила только пугает, он схватил котел и кинулся бежать.
Об эту пору на баштане и дети, и пришедшая мать недоумевали, куда подевался дед. Отужинав, пошла мать вылить горячие а навстречу ей бочка ползет: видно, кто-то из детей, шаля, толкает ее сзади. Мать плеснула в нее Оказалось, что это дед. Открыли дедов котел, а в нем сор, дрязг и «стыдно сказать, что такое». С той поры заклялся дед верить черту, проклятое место загородил плетнем, а когда наняли поле под баштан соседние козаки, на заколдованном месте вечно всходило что-нибудь «чёрт знает что такое!».
В нашу культуру прочно вошли понятия — «Петербург Гоголя и Достоевского, Блока», «Пушкинская Москва», «город славы и мечты» Анны Ахматовой. Нужны ли они? Разве Петербург Достоевского—не тот же самый город, где жили Пушкин и Некрасов? И чем пушкинская Москва отличается от той, которая встретила юного Лермонтова?
Разумеется, необходимость в таких понятиях существует. Говоря о городе Достоевского, мы имеем в виду не «град Петров— полнощных стран» красу и диво, воспетый Пушкиным, а грязные трущобы, где ютилась беднота, или дома-колодцы, в одном из которых, в комнате, похожей на шкал, сочинял свою теорию Раскольников. А Петербург Гоголя — это, прежде всего блестящая панорама Невского проспекта, спешащие в свои департаменты чиновники.
Но не будет преувеличением сказать, что у истоков всех этих устойчивых сочетаний стоит грибоедовская Москва. Авторская ремарка в «Горе от ума» — «Действие происходит в Москве в доме Фамусова» определила и соответствующий выбор героев, и наше отношение к ним. И речь, конечно, идет не просто о старом особняке с парадными сенями и большой лестницей как сценической площадкой. В сочетании грибоедовская Москва заключено топографическое, историческое и социально-нравственное содержание. «Грибоедовская Москва» — это Москва барская, пережившая пожар 1812 года, видевшая бегущих французов, живущая не по моде, а по старинке, по законам русского хлебосольства, «на широкую ногу». Здесь живут и знатные вельможи, доживающие свой век, и такие, как Павел Афанасьевич Фамусов с дочерью Софьей и прочими домочадцами. Он управляющий в казенном месте, человек не очень богатый и знатный, но достаточно хорошо известный. К исконным москвичам принадлежат и свояченица Фамусова, старуха Хлестова, супруги Горичи, семейство Тугоуховских, Загорецкий, графини — бабушка и внучка, и, конечно же, бессмертная княгиня Марья Алексеевна, чьего заочного суда так боится Фамусов. Среди героев есть и те, кто в этот круг не вполне вписывается. Полковник Скалозуб, чья фамилия намекает на украинские корни, Молчалин, «вытащенный» из Твери, Репетилов, приехавший из Петербурга (у него дом на Фонтанке), «французик из Бордо» и, бесспорно, главный герой комедии Чацкий — любитель заграничных путешествий.
Московский уклад жизни — это уклад устоявшийся, традиционный, размеренный. И нужно ли удивляться тому, что люди, привыкшие к устойчивости, испытывают беспокойство по поводу новых веяний. Как это чаще всего и бывает, их взгляд устремлен не столько в будущее, сколько в в пору их молодости. Не случайно, вспоминая покойника дядю, Максима Петровича, Фамусов рисует идиллическую картину «золотого века» Екатерины. Московский стиль и «завет отцов» для него — синонимы, и потому неуважение к тому или другому рассматривается как посягательство на устои жизни вообще, в том числе и на политические.
Точно так же естественно, что порывистый, импульсивный да ктому же влюбленный Чацкий отказывается принять эту стабильность и ориентированность на старину. За его плечами 23 года, пылкость чувств, полет мысли: он весь в будущем. Однако, кто знает: не станет ли он сам когда-нибудь отцом своевольной дочери и не ужаснется ли молодой вольности нравов и новым порядкам?
Пока же Чацкий острит, язвит и открыто негодует. И мы, конечно, разделяем пафос его знаменитого монолога «А судьи кто?», направленный не только против отдельных хозяев «великолепных палат», «негодяев знатных», но и самих основ человеколюбия и сострадания.
Как только комедия Грибоедова стала известна в свете, сразу же бросились искать прототипов, реальных лиц, отождествляя одних с Фамусовым, других — со Скалозубом. Сам же Грибоедов кого-либо осмеять, уязвить, тем более морально уничтожить вовсе не хотел. «Его прекрасная душа была выше таких мелочей»,— сказал В. Кюхельбекер. Однако созданные автором персонажи оказались настолько жизненны и типичны, что аналогии напрашивались сами собой. И речь шла вовсе не о злодеях, а о вполне обычных людях, знакомых незнакомцах, отягощенных житейскими заботами. Да они, в сущности, такими и предстают в комедии.
Неверно закреплять ситуацию «горе от ума» только за одним Чацким. Конечно же, он умен. Его ум, горячий, гордый, резкий, но находящийся «не в ладу с сердцем», действительно становится источником «мильона терзаний». Но ведь и остальные далеко не глупы. Фамусов умеет жить «с прибытком» для себя, ему нельзя отказать в тонкости наблюдений, в знании жизни. «И вкрадчив и умен»,— говорит о Молчалине Софья. В самом деле, не обладай герой необходимыми деловыми качествами, зачем понадобилось бы Фамусову вытаскивать его из Твери? А разве лишена проницательности старуха Хлестова?