Сережа – сын лесника Степаныча – сидел в конце лодки за кормовиком. Сидел прямо, ловко работая послом, и, как положено капитану судна, зорко смотрел по сторонам, жмуря от нестерпимого солнечного света свои круглые карие глаза – не по-детски сейчас серьезные. Такого буйного разлива давно не помнил даже отец Сережки – бывалый человек, знавший волжскую пойму как свои пять пальцев.
Вертлявая речушка, петлявшая по лугам и к осени чуть ли не совсем пересыхавшая, в весеннее это половодье расхлестнулась на диво широко, затопив и березовуюрощу, и Волчий луг. А ниже деревни она уже по-панибратски обнималась с самой Волгой.
Наша лодка проплывала то мимо тонких осинок, то вблизи одевшихся первой травкой островков, то неподалеку от зарослей тальника, дрожащих под напором упругих струй.
Где-то на гриве крякали, надрываясь, две утки. И когда лодка поравнялась с высоким старым осокором, над нашими головами вдруг застучал дятел.
В ногах Сережки лежало два мешка, туго стянутые сыромятными ремешками. В одном мешке сидел присмиревший барсучишка, в другом – большом, брезентовом – четыре русака. Трех матерых зайцев Сережка час назад.
Толстой не ошибся называя Лескова "писателем будущего." Лесков и сам верил что его произведения будут жить после его смерти. Он глубоко сочувствовал и сопереживал русскому народу, жил его страданиях. Он ценил и уважал русское слово, обыгрывая его, он создавал собственные неологизмы. Его произведения стали классикой русской литературе благодаря тому, что в них отразились национальный характер, нравственная красота, возможности русского человека. Его произведения отвечали идейно-эстетиеским требованиям не только того времени-они до сих пор оказывают влияние на искусство которое считает, тему народа одной из важных и актуальных тем
Лесков описывал современную ему жизнь не с казовой стороны, а в настоящем ее виде, со всеми ее противоречиями, не скрывая темных сторон. Поэтому его произведения не раз вызывали неудовольствие светских и духовных властей, запрещались цензурой.
При жизни Лесков НЕ ПОЛЬЗОВАЛСЯ такой известностью, как, например, И. С. Тургенев или Ф. М. Достоевский. Но наиболее проницательные современники предвидели его грядущую славу: Л. Н. Толстой сказал, что Лесков — это "писатель будущего" и что "его жизнь в литературе глубоко ПОУЧИТЕЛЬНА".
Сережа – сын лесника Степаныча – сидел в конце лодки за кормовиком. Сидел прямо, ловко работая послом, и, как положено капитану судна, зорко смотрел по сторонам, жмуря от нестерпимого солнечного света свои круглые карие глаза – не по-детски сейчас серьезные. Такого буйного разлива давно не помнил даже отец Сережки – бывалый человек, знавший волжскую пойму как свои пять пальцев.
Вертлявая речушка, петлявшая по лугам и к осени чуть ли не совсем пересыхавшая, в весеннее это половодье расхлестнулась на диво широко, затопив и березовуюрощу, и Волчий луг. А ниже деревни она уже по-панибратски обнималась с самой Волгой.
Наша лодка проплывала то мимо тонких осинок, то вблизи одевшихся первой травкой островков, то неподалеку от зарослей тальника, дрожащих под напором упругих струй.
Где-то на гриве крякали, надрываясь, две утки. И когда лодка поравнялась с высоким старым осокором, над нашими головами вдруг застучал дятел.
В ногах Сережки лежало два мешка, туго стянутые сыромятными ремешками. В одном мешке сидел присмиревший барсучишка, в другом – большом, брезентовом – четыре русака. Трех матерых зайцев Сережка час назад.