- Нас два брата, - начал Николай Васильевич, - Я старший; Ваня - младший. Отец был родом из харьковских мещан, из кантонистов, но выслужился до дворянства и именьишка. Детство мы провели в деревне на воле. А тот, кто хоть раз в жизни поймал ерша или видел летящих журавлей, тот уже не городской житель, и его до самой смерти будет потягивать на волю. Выросли мы, уже учились университете, но началась война, а потом революция.Часть жизни грибок проводит на крыжовниковых. В Америке, как у них любят, сдуру развернули целую кампанию за уничтожение смородины и крыжовника, о чем Ваня ничего не знал. В 29-м году приняли закон о принудительном уничтожении всех посадок, но в стране была Великая депрессия, не до крыжовника было. Потом к власти пришел Рузвельт, ввели ААА: то не сажай, скотину не держи, и пошло... Приехали машины, с ними полиция, облили кусты керосином и все пожгли. Брат как безумный метался между горящих кустов и полицией, ругал их последними словами, а потом побежал в дом за винтовкой; давно у него руки чесались, с России еще накопилось. Только вышел, как его сбили с ног. Вменили Ваньке злостное нападение на федеральных агентов. Дом пришлось сразу продать, чтобы оплатить адвоката. Но повезло ему: адвокат был со связями и устроил сделку: Ваню отпускали с немедленной депортацией в обмен на конфискацию имущества. Так он оказался во Франции без копейки денег. Ночью раздался стук; на пороге - Ванька. Эх, Ваня, пеняю я ему по-братски: видишь, докуда довела тебя дурь с крыжовником... Что теперь: опять машины ремонтировать? Ваня отвечает - нет. Я на пароходе с евреем познакомился, водку вместе пили, у него во Флориде сад - разводит цейлонский крыжовник. Сам я ягоду не пробовал, кетембрилла называется, но по вкусу, говорят - вылитый крыжовник, и по форме похож. Раз уж чертовы янки не дали мне крыжовник в Мичигане вырастить и все деньги мои отняли, буду цейлонский разводить. У еврея в Палестине то ли сад, то ли угодья, я не разобрал, чудно называется. Говорит он, нам люди, понимающие в крыжовнике и машинах, позарез нужны. Я в нашем понимаю, - говорю ему. Еврей смеется: главное, что тебе чужой земли не надо, а свою ты так просто не отдашь. Не отдашь ведь? На третий раз - не отдам, - говорю, - пусть только сунуться. Он мне всю дорогу уже оплатил. Я к тебе опять прощаться пришел, завтра в Марсель. Через полгода пишет мне Ваня в письме: Коля, тут, в этих палестинах, не только цейлонский крыжовник растет, а и нашенский тоже, да еще какой-то с Южных морей: снаружи вроде картошки, зато внутренность крыжовенная. Вкусная штука, в ней большое будущее. Хоть на нашу деревню не похоже, но рыбы в пруду страсть и журавлей полно. Зимуют они тут недалеко, место - не смейся - Хуля называется. По-русски тут каждый третий говорит, а женщины ласковые и горячие, я уже сошелся с одной хорошею жидовoчкой из Харькова. От добра добра не ищут. Ты как хочешь, пишет, а я в киббуце остаюсь. Только чай у них тут - дрянь. Пришли, Николай, фунта два кузьмичевского. Самовар я сам смастерю. И остался. Женился Ванька, осел, геройски воевал в двух войнах. От Бен-Гуриона лично орден получил. Пятеро детей, двадцать внуков. Известный садовод, по всему миру консультирует. Я ему кузьмичевский чай посылаю: они киббуцем вечерами чаи гоняют на веранде. А я... Я так и проходил бобылем да в ветеринарах... Что говорить, - поздно говорить жизнь.
Простите нас» - эти слова со стыдом и болью произносят те, кто обижал кого-либо, относился равнодушно, предавал и в ком всё-таки проснулась совесть. И причиной этому являются неблагодарность и беспамятство. Именно об этой проблеме пишет Ю. Бондарев в предложенном отрывке. Главный герой рассказа совершил серьезную ошибку. Проанализируем произведение и попытаемся понять, сможет ли он её исправить или окажется слишком поздно? Главным героем рассказа является Павел Георгиевич Сафонов. Он человек достаточно известный, работает на большом заводе конструктором. Павел Георгиевич возвращался из санатория и, проезжая места, где когда-то родился и вырос, почувствовал непреодолимое желание побывать в родном городке. Он надеялся встретить друзей юности и свою первую любовь Веру. Но чем больше Павел Георгиевич бродил по городу, тем больше не узнавал его, да и город, будто не узнавал Сафонова. За годы разлуки оба сильно изменились. Уже в таком чужом городе Павел Георгиевич нашел знакомую улицу, там был дом Витьки Снегирева - когда-то лучшего друга Сафонова. Но самого Витьки наш герой так и не встретил. Дверь открыла незнакомая женщина. Она сказала, что Снегиревы не живут в этом доме после войны, все уехали. Не встретил Павел Георгиевич и Веру. Девушка погибла санитаркой на фронте. Что же, получается, опоздал Сафонов? Город забыл его, друзья разъехались, первой любви больше нет. Он хотел уже возвращаться в Москву, но случайно увидел в проеме улицы свою школу. А неподалеку от неё маленький домик своей бывшей учительницы Марии Петровны. Может всё-таки не опоздал? Он сразу узнал её. Мария Петровна – учительница математики. Она тоже его узнала, пригласила в дом. Павел Георгиевич смущено повесил свой дорогой плащ рядом с её одиноким пальто. Они разговорились. Оказывается, одноклассники Сафонова тоже добились не малых успехов в жизни. Кто-то стал знаменитым журналистом, кто-то начальником завода. Только никто из ребят после окончания школы так и не навестил любимую учительницу. Разве что Коля Сибирцев, не покоривший больших высот, часто заходил к ней. Сафонов заметил на полке свою книгу "Конструкция самолетов", но он точно помнил, что не присылал её Марии Петровне. А еще он вспомнил, что не ответил на телеграмму два года назад, не придав ей значения среди прочих поздравительных писем. Мария Петровна была единственной в этом городе, кто не только помнил, но и с гордостью следил за всеми успехами Сафонова и успехами других своих учеников. Тогда в душе Павла Георгиевича возникло жгучее чувство стыда. Он стыдился себя, ведь забыл человека, который сделал главный вклад в его успешную карьеру. Стыдился своих одноклассников, которые не научились быть благодарными. Это чувство вины грызло его изнутри. Он простился с учительницей, а с ближайшей станции отправил ей телеграмму от имени всех ребят. Рассказ кончается словами этой телеграммы: «Простите нас». Автор прямо не говорит, простила ли Мария Петровна бывших учеников. Но мы точно понимаем, она простила. Она простила, когда только увидела Сафонова. Простила, когда узнала, как много её ученики добились. А значит, главную ошибку Павел Георгиевич всё же исправил. Произведение Бондарева – очередное доказательство, что никогда не поздно исправлять свои ошибки. Пока человек жив, у него всегда есть шанс. Но всё-таки лучше внимательней относиться к жизни, и многих ошибок просто не совершать. Тогда и исправлять ничего не придется.
Ахиллесова пята - слабая сторона (легко уязвимая) . Ахилле́сова пята́ —миф, повествующий о том, как мать Ахилла (Ахиллеса) , Фетида, захотела сделать тело своего сына неуязвимым и для этого окунала его в священную реку Стикс. Она держала его за пятку, которой не коснулась вода, поэтому пятка осталась единственным уязвимым местом Ахилла, куда он и был смертельно ранен отравленной стрелой Париса.
Яблоко раздора - предмет спора. Яблоко, подброшенное Эридой на свадьбе Пелея и Фетиды. На яблоке была надпись «прекраснейшей» , которая стала причиной ссоры Геры, Афины и Афродиты и косвенным образом привела к Троянской войне.
Танталовы муки - нестерпимые муки. Тантал был любимцем богов, и они часто приглашали его на свои пиршества. Тантал возгордился от таких почестей и был за это наказан. .Его наказание состояло в том, что он, будучи низвергнут в ад был обречен вечно испытывать муки голода и жажды. При этом он стоял по горло в воде, а над ним висели ветви с разнообразными плодами. Но только он наклонится к воде, чтобы напиться, как она отступает, только протянет руки к ветвям — они поднимаются вверх.
Олимпийское спокойствие - выдержанность, невозмутимость, бесстрастие, умение владеть собой. Сизифов труд - тяжёлая безрезультатная работа; напрасные старания. Золото́й век — представление, присутствующее в мифологии практически всех народов, блаженное состояние первобытного человечества, жившего в гармонии с природой
Крыжовник
- Нас два брата, - начал Николай Васильевич, - Я старший; Ваня - младший. Отец был родом из харьковских мещан, из кантонистов, но выслужился до дворянства и именьишка. Детство мы провели в деревне на воле. А тот, кто хоть раз в жизни поймал ерша или видел летящих журавлей, тот уже не городской житель, и его до самой смерти будет потягивать на волю. Выросли мы, уже учились университете, но началась война, а потом революция.Часть жизни грибок проводит на крыжовниковых. В Америке, как у них любят, сдуру развернули целую кампанию за уничтожение смородины и крыжовника, о чем Ваня ничего не знал. В 29-м году приняли закон о принудительном уничтожении всех посадок, но в стране была Великая депрессия, не до крыжовника было. Потом к власти пришел Рузвельт, ввели ААА: то не сажай, скотину не держи, и пошло... Приехали машины, с ними полиция, облили кусты керосином и все пожгли. Брат как безумный метался между горящих кустов и полицией, ругал их последними словами, а потом побежал в дом за винтовкой; давно у него руки чесались, с России еще накопилось. Только вышел, как его сбили с ног. Вменили Ваньке злостное нападение на федеральных агентов. Дом пришлось сразу продать, чтобы оплатить адвоката. Но повезло ему: адвокат был со связями и устроил сделку: Ваню отпускали с немедленной депортацией в обмен на конфискацию имущества. Так он оказался во Франции без копейки денег. Ночью раздался стук; на пороге - Ванька. Эх, Ваня, пеняю я ему по-братски: видишь, докуда довела тебя дурь с крыжовником... Что теперь: опять машины ремонтировать? Ваня отвечает - нет. Я на пароходе с евреем познакомился, водку вместе пили, у него во Флориде сад - разводит цейлонский крыжовник. Сам я ягоду не пробовал, кетембрилла называется, но по вкусу, говорят - вылитый крыжовник, и по форме похож. Раз уж чертовы янки не дали мне крыжовник в Мичигане вырастить и все деньги мои отняли, буду цейлонский разводить. У еврея в Палестине то ли сад, то ли угодья, я не разобрал, чудно называется. Говорит он, нам люди, понимающие в крыжовнике и машинах, позарез нужны. Я в нашем понимаю, - говорю ему. Еврей смеется: главное, что тебе чужой земли не надо, а свою ты так просто не отдашь. Не отдашь ведь? На третий раз - не отдам, - говорю, - пусть только сунуться. Он мне всю дорогу уже оплатил. Я к тебе опять прощаться пришел, завтра в Марсель. Через полгода пишет мне Ваня в письме: Коля, тут, в этих палестинах, не только цейлонский крыжовник растет, а и нашенский тоже, да еще какой-то с Южных морей: снаружи вроде картошки, зато внутренность крыжовенная. Вкусная штука, в ней большое будущее. Хоть на нашу деревню не похоже, но рыбы в пруду страсть и журавлей полно. Зимуют они тут недалеко, место - не смейся - Хуля называется. По-русски тут каждый третий говорит, а женщины ласковые и горячие, я уже сошелся с одной хорошею жидовoчкой из Харькова. От добра добра не ищут. Ты как хочешь, пишет, а я в киббуце остаюсь. Только чай у них тут - дрянь. Пришли, Николай, фунта два кузьмичевского. Самовар я сам смастерю. И остался. Женился Ванька, осел, геройски воевал в двух войнах. От Бен-Гуриона лично орден получил. Пятеро детей, двадцать внуков. Известный садовод, по всему миру консультирует. Я ему кузьмичевский чай посылаю: они киббуцем вечерами чаи гоняют на веранде. А я... Я так и проходил бобылем да в ветеринарах... Что говорить, - поздно говорить жизнь.
Крыжовник... Кто бы мог подумать?
Объяснение: