1.Значения имен.
Бобыль -бездомный человек, безземельный крестьянин, бедняк; но так называли и крестьянина, у которого нет сына.
Купава - Купавой или Купавной звали в псковских и тверских говорах "пышную, гордую", красивую девушку.
Мизгирь - паук, тарантул.
Радушка - милая, любезная.
Малуша - малышка, малорослая или младшая дочь в семье.
2.ответьте письменно на вопросы.
В чем царь Берендей видит величие своего народа?
Как вы понимаете слова "сердечная остуда"?
В чем видит выход из этой сложной ситуации царь Берендей?
Рассказ начинается со слова “смерть” (в заглавии) и заканчивается словом “помер”. Впору оплакивать несчастную судьбу героя. А между тем в рассказе действительно немало смешного.
Несерьезен, прямо-таки игрив тон повествования (“В один прекрасный вечер не менее прекрасный экзекутор...”, “Чихать никому и нигде не возбраняется. Чихают и мужики, и полицмейстеры, и тайные советники. Все чихают” и т.п.).
Забавны имена персонажей (Червяков, Бризжалов). Комична настойчивость, с которой Червяков пристает со своими извинениями к нечаянно обрызганному им генералу. И ведь что такое эти пять (!) неудавшихся попыток извинения? Герою (мы знаем это изначально) уготована в конце смерть. И вот словно сама смерть раз за разом отталкивает от себя незадачливого поборника приличий, а он тем одержимее, даже азартнее на нее наступает, напрашивается, пока наконец она его не прихлопнула в последней фразе рассказа.
Сколь несоразмерны здесь повод и последствия: в начале рассказа герой “чихнул” — в конце же “помер”! Такое абсурдное несоответствие причин и следствий бывает только в анекдотах. Чехов и берет анекдотическое происшествие, смеется над недалеким героем, но касается при этом весьма серьезных вещей.
Чехов смело нарушает литературную традицию, по-новому трактует до него многократно (начиная с гоголевской “Шинели”) разработанную ситуацию — маленький чиновник в столкновении с генералом, значительным лицом, представителем высшей власти.
Генерал обрисован в рассказе Чехова вполне нейтрально: он лишь реагирует на действия другого персонажа. О нем мы ничего существенного не узнаем, потому что не он интересен автору.
Объект насмешки здесь — тот самый “маленький человек”, над которым столько слез пролила прежняя русская литература. Он смешон и жалок одновременно: смешон своей нелепой настойчивостью, жалок тем, что подвергает себя унижению, демонстрирует полный отказ от человеческого достоинства. Червяков пресмыкается, ведет себя униженно в ситуации, когда его никто не принуждает, напротив, его пытаются удержать от такого поведения.
Итак, добровольное пресмыкательство, самоуничижение “маленького человека” — вот поворот известной ранее темы, предложенный Чеховым. Для чего Чехов пародирует, переиначивает классическую ситуацию? Что нового вносит в ее разработку смена объекта осмеяния?
Чехов показывает: дело не в злых, дурных начальниках; зло лежит глубже.
Чинопочитание, раболепие вошли в плоть и кровь тех, кто, казалось бы, должен страдать от унижения их человеческого достоинства. И уже сами они готовы ценой жизни (!) отстаивать собственное право демонстрировать почтительность и свое ничтожество перед “персонами”. Червяков страдает не от унижения, а от прямо противоположного: оттого, что его могут заподозрить в нежелании унижаться, в праве на какое-то иное поведение. “Смею ли я смеяться? Ежели мы будем смеяться, так никакого тогда, значит, и уважения к персонам... не будет...” Страдает он оттого, что генерал “не может понять” то, что ему, Червякову, совершенно ясно.
И вот в очередной раз Червяков отправляется не просто извиниться, а вразумлять “непонятливого” генерала. И здесь он уже не смешон и жалок, а страшен — как хранитель заветов, как краеугольный камень, на котором и держится система чинопочитания и добровольного самоуничижения.
Такое впечатление производит большинство юмористических рассказов Чехова: над ними смеешься, а если задуматься — повествуют они о грустном или даже страшноватом.