С какими трудностями встретились москвичи, когда приехали на маленькую таёжную станцию? Что переживает мать мальчиков в ожидании сторожа? Предположи, трудная ли жизнь предстоит семье в течение десяти дней?
Когда ребята с матерью приехали на маленькую таёжную станцию, они обнаружили, что никто их не встречает. Матери пришлось самой нанять ямщика, чтобы добраться до геолого-разведочной базы, на которой работал отец.
Найдите отрывок, из которого понятно, что переживает мать мальчиков в ожидании сторожа: «Мать села на лавку и задумалась. Что случилось, почему на базе пусто? Что делать дальше? Ехать назад? Но у неё денег осталось только-только заплатить ямщику за дорогу. Значит, надо было ожидать, когда вернётся сторож. Но ямщик через три часа уедет обратно, а вдруг сторож возьмёт да не скоро вернётся? Тогда как? А ведь отсюда до ближайшей станции и телеграфа почти сто километров!».
Можно предположить, что в течение десяти дней семье предстоит трудная жизнь в лесной избушке. Столичные, городские жители, они не привыкли топить печку, ходить за водой, обдирать подстреленного на охоте зайца… Запас продуктов в сторожке очень скудный. Мать говорит о том, что в лесу им будет неуютно, страшно: «Как же мы останемся одни? Мы тут ничего не знаем. А здесь лес, звери…».
Виноваты ли мальчики в сложившейся ситуации? Почему же мать их не наказывает? Осознают ли Чук и Гек свою вину?
Мальчики, конечно, виноваты в сложившейся ситуации: если бы они не потеряли телеграмму, то семье не пришлось бы десять дней жить в лесном домике в ожидании отца. Чук и Гек осознают свою вину: оба они громко плачут и прячутся на печке. Мать не наказывает мальчиков, потому что в этот момент её очень волнует, что теперь все они будут делать («Она вздохнула, приказала сыновьям слезть с печки, вытереть носы и умыться, а сама стала спрашивать сторожа, как же ей теперь быть и что делать»).
— Да стой ты, чумовая! — окликала ее бабушка. — Сосчитать ведь надо.
Тетка Васеня покорно возвращалась, и, пока бабушка считала деньги, она перебирала босыми ногами, ровно горячий конь, готовый рвануть, как только приотпустят вожжи.
--
Дядя Левонтий подбуровливал песню басом, добавлял в нее рокоту, и оттого и песня, и ребята, и сам он как бы менялись обликом, красивше и сплоченней делались, и текла тогда река жизни в этом доме покойным, ровным руслом. Тетка Васеня, непереносимой чувствительности человек, оросив лицо и грудь слезьми, подвывая в старый прожженный фартук, высказывалась насчет безответственности человеческой — сгреб вот какой-то пьяный охламон облизьянку, утащил ее с родины невесть зачем и на че? А она вот, бедная, сидит и тоскует все ночи напролет… И, вскинувшись, вдруг впивалась мокрыми глазами в супруга — да уж не он ли, странствуя по белу свету, утворил это черно дело?! Не он ли свистнул облизьянку? Он ведь пьяный не ведает, чего творит!Дядя Левонтий, покаянно принимающий все грехи, какие только возможно навесить на пьяного человека, морщил лоб, тужась понять: когда и зачем он увез из Африки обезьяну? И, коли увез, умыкнул животную, то куда она впоследствии делась?
--
С левонтьевскими «орлами» я и пошёл на увал, зарабатывать на коня с розовой гривой. Я уже набрал несколько стаканов земляники, когда левонтьевские ребята затеяли драку — старший заметил, что остальные собирают ягоды не в посуду, а в рот. В результате вся добыча была рассыпана и съедена, а ребята решили спуститься к Фокинской речке. Тут-то они и заметили, что у меня земляника осталась. Съесть её меня «на слабо» подбил левонтьевский Санька, после чего я вместе с остальными отправился на речку.