Во время просмотра, да и после я ловил себя на мысли, что постоянно пытаюсь оправдать фильм. Например, я до сих пор не уверен, что мы увидели картину именно Алексея Германа. Он снимал её больше десяти лет, и уже когда почти всё было сделано, не выпускал. Она ему не нравилась чем-то. И вот режиссер умер, и его жена и сын обработали материал и отдали в прокат. В итоге: мы имеем именно фильм Алексея Германа или кого-то другого, к созданию которого он приложил руку, но показывать нам не хотел?
На уроке литературы я прочитала стихотворение “Бородино”. На мой взгляд, война — это самое страшное, что может быть в жизни человека. Стихотворение было написано в 1837 году и посвящалось 25‑й годовщине Бородинской битвы. Рассказывает о сражении солдат, принимавший участие в нем. Это первое в русской поэзии произведение, в котором был изображен главный герой Отечественной войны 1812 года — народ. Война здесь показана так, как ее видел рядовой участник. Стихотворение написано от лица старого солдата, участника битвы. Его речь задумчива, нетороплива… Чаще использует “мы”, чем “я”. Солдат вспоминает о настроении воинов перед боем: “Уж мы пойдем ломить стеною, Уж постоим мы головою За родину свою!” На призыв полковника умереть, но не пустить врага в столицу солдаты дают клятву верности: “И умереть мы обещали, И клятву верности сдержали Мы в Бородинский бой.” Рассказчик с гордостью вспоминает о мужестве бойцов во время боя: “Вам не видать таких сражений!.. Носились знамена, как тени, В дыму огонь блестел…” “Изведал враг в тот день немало, Что значит русский бой удалый, Наш рукопашный бой!..” Боевой настрой солдат не иссяк и на следующий день: «Были все готовы заутра бой затеять новый и до конца стоять». Я считаю, что солдаты 1812 года с честью выполнили свой долг: они оказались сильнее духом, чем французы, которые намного превосходили по численности русскую армию. Как когда-то былинные богатыри, они до конца стояли за свою землю, защищая от врага русскую столицу. И если бы не мудрый маневр фельдмаршала Кутузова, который Москву, то ее бы солдаты ценой своей жизни.
«…Перед началом лекции Ландовский был окружен титулованными студентами: графом Толстым и сразу тремя князьями – Оболенским, Голицыным и Лобановым-Ростовским. Эти господа загнали Ландовского в угол, каждый из четырех счел своим высоким гражданским долгом отвесить ему оплеуху. При этом аристократы изволили говорить: – Если тебе, мерзавец, приятно быть в роли племянника нашего декана, то не думай, что твоя рожа застрахована от пощечин… Князь, ваша очередь. Граф, добавьте ему! Эти речи услышал сам И. И. Давыдов, как раз входящий в аудиторию для прочтения лекции на тему о благе познания отечественной словесности. Один граф и три князя бестолково, но все же доходчиво объяснили профессору, что будут бить Ландовского каждый день, пока из карцера не будет выпущен бедный и умный студент Каэтан Коссович…»
Во всех смыслах сложный последний фильм большого режиссера
В неопределенном будущем земляне обнаруживают за пределами Солнечной системы обитаемую планету, чья цивилизация вроде бы находится на пороге Ренессанса, и забрасывают на нее отряд ученых-наблюдателей. Культура инопланетных собратьев при ближайшем рассмотрении оказывается глухим Средневековьем, готовым вот-вот обернуться повсеместным кровавым террором. Дон Румата (Ярмольник), один из землян, которые наблюдают за творящимся ужасом, несмотря на клятву о невмешательстве, начинает все чаще тянуться к мечу.
Наверное, нет нужды объяснять, что «Трудно быть богом» такая же научно-фантастическая антиутопия, как «Мой друг Иван Лапшин» — милицейский триллер, а «Хрусталев, машину!» — драма про «дело врачей». Текстура и речь в фильмах Германа всегда были важнее драматургии, сплав ностальгии (если только бывает ностальгия по ужасу) с коллективным бессознательным — значительнее сюжетной канвы. Его кино оседало в памяти не историями и идеями, а звуком выпавших из кармана монет или видом сапога, ступившего в лужу. Каким бы аллегоричным ни было германовское Средневековье в «Трудно быть богом», оно начисто лишено этой основы, которую в предыдущих фильмах на тактильном и слуховом уровне мог считать любой, даже постсоветскийчеловек. Грубо говоря, режиссер впервые принимается строить исключительно свой выдуманный мир, и, несмотря на проработанность этой фантазии, ей явственно не достает скрепляющего всю конструкцию вещества. Кропотливо делавшийся долгие годы «Трудно быть богом» парадоксальным образом вышел самым несовершенным из больших фильмов Германа. Переозвученные реплики силятся попасть в губы актеров, но все больше пролетают мимо, великие операторы Ильин и Клименко и вовсе снимают каждый свою картину (и даже если это не так, от этого ощущения никуда не деться). Кажется, что трехчасовой сочащийся кровью, потом и говном «Трудно быть богом» — это отчаянная, во многом впечатляющая, но безуспешная попытка найти в этой грязи фильм великого режиссера. Когда с экрана в очередной раз доносится классическое германовское «тру-ля-ля», кажется, что он совсем рядом, буквально за углом. Но, как и Пастернак, чьи строчки в какой-то момент силится вспомнить Ярмольник, он, судя по всему, остался на другой планете.