Пелгусий стоял на берегу моря, он не спал всю ночь. На восходе солнца, он услышал на море страшный шум и увидел ладью, плывущую по морю, а посредине ладьи — святых мучеников Бориса и Глеба, стоящих в одеждах багряных и держащих руки на плечах друг друга. А гребцы сидели, словно окутаны облаком. И сказал Борис: „Брат Глеб, вели грести, да сроднику своему Александру“. Увидев такое видение и услышав слова мученика, стоял Пелгусий потрясенный, пока ладья не скрылась с глаз его.Вскоре после этого приехал князь Александр. Пелгусий же взглянул радостно на князя Александра и поведал ему одному о видении. Князь же ему сказал: „Об этом не рассказывай никому“ »
Чацкий, приехав, вспоминает дество и невинные забавы с Софьей в Москве:
[Ах! Боже мой! ужли я здесь опять, В Москве! у вас! да как же вас узнать! Где время то? где возраст тот невинный, Когда, бывало, в вечер длинный Мы с вами явимся, исчезнем тут и там, Играем и шумим по стульям и столам.]
На подобный всплеск воспоминаний Софья реагирует сухо, без интузиазма:
[Ребячество!]
Далее Чацкий язвительно говорит о Москве, намекая на тривиальность жизни, протекающей в городе, глупость людского времяпрепровождения здесь. Также он говорит о том, что время идет вперед, а развлечения людей в Москве (и в целом их жизнь) стоят на месте:
[Что нового покажет мне Москва? Вчера был бал, а завтра будет два. Тот сватался — успел, а тот дал промах. Все тот же толк, и те ж стихи в альбомах.]
Такие суждения задевают Софью, она категорически не согласна с Чацким. Она считает, что товарищ детства ошибается, ведь такой досуг вовсе не плох для человека, напротив, повсюду так проводят свободное время, девушка удивлена и задает вопрос:
[Гоненье на Москву. Что значит видеть свет! Где ж лучше?]
