Декабрь, ты первый зимний месяц! И снег идет, на речке лед встает.. . Ты белый, чистый, ты пушист и весел, Не за горами Новый год.. .
Декабрьские морозы-не такие "злые", Нет вьюг, таких как в феврале.. . И дни "прозрачные, живые" И елку наряжаем в декабре.. .
Пушистый снег нам под ноги ложится, Снежинки нежно тают на лице.. . Пришла зима и снежно все вокруг! В снежки играем, шутим, веселимся.. .
На лыжах покатаемся потом, Достали санки, лыжи и коньки И снежных баб резвимся, лепим.. . Привет, декабрь, ты, задержись, не уходи.. . С тобою Новый год мы встретим!! !
Чтение романа Достоевского «Преступление и наказание» — процесс очень напряженный, требующий постоянной работы мысли. По мере развития событий повествование о судьбе студента Родиона Раскольникова обретает философский смысл. Описание мироощущения человека, совершившего преступление, раскрытие глубин его подсознания, переплетение жизненного пути Раскольникова с судьбами других людей — все это заставляет читать книгу на одном дыхании. Однако, после того как Порфирий окончательно «уличает» Раскольникова и тот признается в убийстве, жгучий интерес к роману как-то теряется, и эпилог прочитывается по инерции, второпях. Но если остановиться и вдуматься, понимаешь, что без эпилога роман до конца непознаваем, и даже может быть понят искаженно.
Признание Раскольникова в полицейской конторе — это далеко еще не «чистосердечное раскаяние». Его признание, прежде всего, основано на физической невозможности вынести внутреннюю борьбу, на предельном истощении всех сил, а еще «из выгоды, как предлагал этот... Порфирий». Это похоже на новое преступление: Раскольников раскаялся в том, что признался. Пропасть между ним и другими людьми расширилась и сделалась непроходимой: «Его даже стали под конец ненавидеть — почему? Он не знал этого».
Казалось бы, именно преступление и должно было сблизить его с остальными преступниками. В действительности получилось наоборот. Каторжные ненавидят его, но не только и не столько за безбожие. Они, не читавшие, разумеется, его статьи и не знавшие его теории о «двух разрядах», — инстинктивно чувствовали, что себя-то он и на каторге относит к «высшему» разряду, а их, в том числе и Соню, к низшему. За это и убить хотели.
Но все изменилось, когда он молча отрекся от своей «проклятой мечты», когда Соня «поняла, и для нее уже не было сомнения, что он любит, бесконечно любит ее... Их воскресила любовь, сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого...».
Весь роман перенасыщен шумом. Гудящие улицы, скандал на поминках, сумасшедшая Катерина Ивановна в толпе, истошные, оглушительные крики Раскольникова, даже тогда, когда он не говорит, а лишь думает про себя. Кроме того, сны с гулом споров, с резней, с пожаром, набатом. И вдруг на последней странице абсолютно молчаливая сцена: «что-то как бы подхватило» Раскольникова и бросило к ногам Сони. «Они хотели было говорить, но не могли».
Молчаливое коленопреклонение Раскольникова заставляет вспомнить пушкинского «Пророка»: И вырвал грешный мой язык, И празднословный и лукавый...
Это уже не то коленопреклонение, когда Раскольников «дико» произнес: «Я не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился». Соотнесение этой фразы с законами раскольниковской «арифметики» может означать, что и Соню, подобно Лизавете или Миколке, можно принести в жертву «всему человечеству». Не так уж трудно воскликнуть «вечная Сонечка!», но намного труднее исключить ее из «низшего» разряда, и вообще отказаться от всяких разрядов. Прежнее коленопреклонение — это символ боли, замутненной «трихнинами». «Не тебе, а всему страданию...» — слова эти произносил язык еще «грешный», «празднословный» и «лукавый». Но в молчаливом финальном коленопреклонении звучит уже совсем другой мотив. «В этот день ему даже показалось, что как будто все каторжные, бывшие враги его, уже глядели на него иначе,., отвечали ласково».
Все исступленные речи Раскольникова разбиваются о слова тихой и непреклонной Сони: «Это человек-то вошь!.. Убивать то право имеете?». Она не спорит с ним, не разоблачает его. она просто его не понимает. И это непонимание оказывается сильнее всякой «казуистики».
Не случайно в утро воскрешения Раскольникова звучит и тема солнца — возникает образ «облитой солнцем необозримой степи». Ведь в начале романа Раскольников, готовый «переступить черту», думает
