Ударная гласная может располагаться в слове несколькими Она может замыкать слово, после нее могут идти только согласные, а могут следовать один или два слога с безударными гласными. В первом случае, когда после ударной гласной нет других гласных, рифма называется односложной. Если имеется безударная гласная – то двухсложной. Односложные рифмы называются МУЖСКИМИ. Это самые простые рифмы: Я – моЯ, моЯ – свиньЯ, рАЗ – квАС – бАС – нАС и т. п. Двухсложные рифмы называются ЖЕНСКИМИ. В них совпадает больше звуков: вИНА – картИНА; плАНЫ – рАНЫ; стрАННО – тумАННО; стАЯ – большАЯ, крАЯ – игрАЯ. Иногда стихи строятся только на мужской, иногда только на женской рифме.
«Мцыри» Лермонтова построено на мужских рифмах:
Ко мне он кинулся на грудь; Но в горло я успел воткнуть Мое оружье… Он завыл, Рванулся из последних сил, И мы, сплетясь как пара змей, Обнявшись крепче двух друзей. Упали разом, и во мгле Бой продолжался на земле.
Пример женской рифмы: Есть речи значЕНЬЕ Темно иль ничтОЖНО, Но им без волнЕНЬЯ, Внимать невозмОЖНО, Как полны их звУКИ Безумством желАНЬЯ, В них слезы разлУКИ, В них трепет свидАНЬЯ. (Лермонтов)
Но чаще всего мужские и женские рифмы чередуются, что автоматически получается, например, при усечении амфибрахия.
Поздняя осень. Грачи улеТЕЛИ. Лес обнажился, поля опусТЕЛИ. Только не сжата полоска одНА, Грустную думу наводит оНА. (Некрасов)
Применение различных видов рифм в одном стихотворении разрушает его монотонность и создает присущую только ему музыку.
После ударной гласной могут следовать и два слога: нОсИтсЯ – прОсИтсЯ, трОстОчкА – кОстОчкА, тЯнЕтсЯ – пьЯнИцА. Такие рифмы называются ДАКТИЛИЧЕСКИМИ. Дактилической рифмой связаны строки лермонтовской «Тучи» («Тучки небесные, вечные странники….») . Но чаще встречается чередование дактилической рифмы с мужской.
По вечерам над рестоРАНАМИ Вечерний воздух дик и глУХ, И правит окриками пьЯНЫМИ, Весенний и тлетворный дУХ. Вдали над пылью переУЛОЧНОЙ, Над скукой загородных дАЧ, Чуть золотится крендель бУЛОЧНОЙ И раздается детский плАЧ. (А. Блок)
Гораздо реже встречается чередование женской и дактилической рифм.
Под насыпью, во рву некОШЕННОМ, Лежит и смотрит, как живАЯ, В цветном платке, на косы брОШЕННОМ, Красивая и молодАЯ. Бывало шла походкой чИННОЮ На шум и свист за ближним лЕСОМ, Всю обойдя платформу длИННУЮ, Ждала, волнуясь под навЕСОМ. (А. Блок)
Влияние вида рифм на музыку стиха хорошо видно на примере стихотворений одного размера (ямба) . «Мцыри» Лермонтова построено на мужских рифмах:
Ко мне он кинулся на грудь: Но в горло я успел воткнуть И там два раза повернуть Мое оружье.. . Он завыл, Рванулся из последних сил, И мы, сплетясь, как пара змей, Обнявшись крепче двух друзей, Упали разом, и во мгле Бой продолжался на земле.
А стихотворение Брюсова «Городу» - на чередовании мужской и женской рифм.
Царя властительно над долом, Огни вонзая в небосклон, Ты труб фабричных частоколом Неумолимо окружен. Стальной, кирпичный и стеклянный, Железом проволок обвит, Ты – чарователь непрестанный, Ты – неслабеющий магнит. Драконом хищным и бескрылым Засев, ты стережешь года, А по твоим железным жилам Струится газ, бежит вода.
Сравнив приведенные примеры, можно сделать вывод, что мужские рифмы создают впечатление напора, силы. Дактилические - минорного настроения. Промежуточное положение занимают женские рифмы. Обычно считается, что применение одного вида рифм приводит к однообразию, поэтому рекомендуется их чередование.
Кратко скажем о ГИПЕРДАКТИЛИЧЕСКОЙ рифме – четырехсложной рифме: пОМЕШАННАЯ – бЕШЕННАЯ, расскАЗЫВАЯ – размАЗЫВАЯ. Они встречаются очень редко.
Рассказ К. Г. Паустовского «Телеграмма» — это не банальное повествование об одинокой старушке и невнимательной дочери. Паустовский показывает, что Настя отнюдь не бездушна: она сочувствует Тимофееву, тратит много времени на устройство его выставки. Как же могло случиться, что заботящаяся о других Настя проявляет невнимание к родной матери? Оказывается, одно дело — увлекаться работой, делать ее от всего сердца, отдавать ей все силы, физические и душевные, а другое — помнить о близких своих, о матери — самом святом существе на свете, не ограничиваясь только денежными переводами и короткими записками. Вот такого испытания на истинную человечность Настя не выдерживает. «Она подумала о переполненных поездах, о тягучей, ничем не скрашенной скуке сельских дней — и положила письмо в ящик письменного стола». В сутолоке ленинградских дней Настя чувствует себя интересной и нужной людям, ею движет желание проявить активность своей натуры. Есть в ней и эгоистическое чувство.
«На одной из площадок Настя достала зеркальце, напудрилась и усмехнулась, — сейчас она нравилась самой себе. Художники называли ее Сольвейг за русые волосы и большие холодные глаза». Не присутствует ли доля эгоистического чувства даже в хлопотах о выставке Тимофеева? Недаром же на вернисаже говорят: «Этой выставкой мы целиком обязаны... одной из рядовых сотрудниц Союза, нашей милой Анастасии Семеновне...» «Настя смутилась до слез». Гармонии между заботами о «дальних» и любовью к самому близкому человеку Насте достигнуть не удалось. В этом трагизм ее положения, в этом причина чувства непоправимой вины, невыносимой тяжести, которое посещает ее после смерти матери и которое поселится в ее душе навсегда.
Вероятно, смерть старой одинокой женщины, по сути брошенной своей дочерью, послужит уроком молоденькой учительнице, недавно приехавшей в деревню: ведь в городе у нее осталась мать, «вот такая же маленькая, вечно взволнованная заботами о дочери и такая же совершенно седая»
