Мир пушкинских героев сегодня, через даль времен, по-прежнему близок и дорог нам. Первые представления о доброте, благородстве, чести, гуманности мы черпаем из произведений А. С. Пушкина. Он входит в наш дом с раннего детства. Входит вместе с Балдой и семью братьями-богатырями, золотым петушком и волшебной «государыней рыбкой», Русланом и Людмилой.Мы старательно изучаем знаменитую пушкинскую «энциклопедию русской жизни» и «Маленькие трагедии», восхищаемся «словом правды народной» и восторгаемся «чудным мгновеньем». «Моцарт и Сальери»... Мудрые слова поэта: «...Гений и злодейство—две вещи несовместные» — остаются на века законом жизни и непременным условием художественного творчества. Искусство неподвластно умозрительному расчету — это свободное правление человеческого духа. Дар Моцарта божествен. Его вдохновенная, возвышенная мелодия, летящая от сердца к сердцу, — тайна гения, вечная загадка. Искусство для Пушкина - это благородное служение добру.Тема добра проходит через все творчество Пушкина. «И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал...» — именно в этом видит поэт свое призвание. «Хочу воспеть Свободу миру» — пишет Пушкин в оде «Вольность». Поэт утверждает, что каждый человек имеет право быть счастливым, а счастье невозможно без свободы.В стихотворении «Деревня» Пушкин показывает красоту, богатство, величие и вольность родной русской природы, не может скрыть своего восхищения перед ней. Но его восторг «мысль ужасная... омрачает». На фоне красоты и совершенства природы он замечает «везде невежества убийственный позор». Поэт пишет: «Здесь рабство тощее влачится по браздам неумолимого владельца». Этими строками Пушкин показывает ненависть и презрение к крепостному праву.Поэт выражает надежду на то, что его родина станет все-таки «отечеством свободы просвещенной», все люди будут свободны и счастливы. Очень много стихотворений Пушкин посвящает своей родине. Дорога и близка нам в творчестве Пушкина и его любовная лирика. Я вас любил безмолвно, безнадежно, То робостью, то ревностью томим; Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам бог любимой быть другим.Что может быть прекраснее этих проникновенных пушкинских строк? Кажется, что устами Пушкина говорит сама любовь... «Медный всадник», «Капитанская дочка», «Повести Белкина», «Евгений Онегин»... Перечитывать произведения Пушкина можно до бесконечности, каждый раз находя в них что-то новое.Щедрый огонь его таланта проходит сквозь годы, становится ярче и сильнее. Снова и снова, вчитываясь в мудрые, проникновенные строки Пушкина, мы узнаем в великом поэте нашего современника, ведь его нравственные заветы останутся на века, его поэзия будет современна в любую эпоху. Всегда с именем Пушкина у людей будут связаны такие понятия, как свобода и правда, честь и совесть, любовь и дружба. Именно эти идеалы он принесет и новым поколениям, пробуждая в них «чувства добрые» своей вечно живой лирой. А. Ахматова сказала замечательные слова: «Если бы Пушкина не убили, он жил бы вечно».Сто семьдесят лет... Столько с того последнего, рокового выстрела на Черной речке. Но еще алеют на снегу пятна крови, еще стоит дым от пистолета, еще замерли в испуге секунданты...Тихий задумчивый снег, снег аря не торопясь Падает на Петербург: город красив, как во сне. Сани летят вдоль Невы, мимо мостов, вдоль площадей.. Черной крылаткой накрыт, Пушкин спешит на дуэль.
Матушка сидела в гостиной и разливала чай; одной рукой она придерживала чайник, другою — кран самовара, из которого вода текла через верх чайника на поднос. Но хотя она смотрела пристально, она не замечала этого, не замечала и того, что мы вошли. Так много возникает воспоминаний когда стараешься воскресить в воображении черты любимого существа, что сквозь эти воспоминания, как сквозь слезы, смутно видишь их. Это слезы воображения. Когда я стараюсь вспомнить матушку такою, какою она была в это время, мне представляются только ее карие глаза, выражающие всегда одинаковую доброту и любовь, родинка на шее, немного ниже того места, где вьются маленькие волосики, шитый белый воротничок, нежная сухая рука, которая так часто меня ласкала и которую я так часто целовал; но общее выражение ускользает от меня. Налево от дивана стоял старый английский рояль; перед роялем сидела черномазенькая моя сестрица Любочка и розовенькими, только что вымытыми холодной водой пальчиками с заметным напряжением разыгрывала этюды démenti. Ей было одиннадцать лет; она ходила в коротеньком холстинковом платьице, в беленьких, обшитых кружевом панталончиках и октавы могла брать только arpeggio 1. Подле нее вполуоборот сидела Марья Ивановна в чепце с розовыми лентами, в голубой кацавейке и с красным сердитым лицом, которое приняло еще более строгое выражение, как только вошел Карл Иваныч. Она грозно посмотрела на него и, не отвечая на его поклон, продолжала, топая ногой, считать: «Un, deux, trois, un, deux, trois» 2, — еще громче и повелительнее, чем прежде. Карл Иваныч, не обращая на это ровно никакого внимания, по своему обыкновению, с немецким приветствием, подошел прямо к ручке матушки. Она опомнилась, тряхнула головкой, как будто желая этим движением отогнать грустные мысли, подала руку Карлу Иванычу и поцеловала его в морщинистый висок в то время как он целовал ее руку. — Ich danke, lieber 3 Карл Иваныч, — и, продолжая говорить по-немецки, она спросила: — Хорошо ли спали дети? Карл Иваныч был глух на одно ухо, а теперь от шума за роялем вовсе ничего не слыхал. Он нагнулся ближе к дивану, оперся одной рукой о стол, стоя на одной ноге, и с улыбкой, которая тогда мне казалась верхом утонченности, приподнял шапочку над головой и сказал: — Вы меня извините, Наталья Николаевна? Карл Иваныч, чтобы не простудить своей голой головы, никогда не снимал красной шапочки, но всякий раз входя в гостиную, спрашивал на это позволения. — Наденьте, Карл Иваныч... Я вас спрашиваю, хорошо ли спали дети? — сказала maman, подвинувшись к нему и довольно громко. Но он опять ничего не слыхал, прикрыл лысину красной шапочкой и еще милее улыбался. — Постойте на минутку, Мими, — сказала maman Марье Ивановне с улыбкой, — ничего не слышно. Когда матушка улыбалась, как ни хорошо было ее лицо, оно делалось несравненно лучше, и кругом всё как будто веселело. Если бы в тяжелые минуты жизни я хоть мельком мог видеть эту улыбку, я бы не знал, что такое горе. Мне кажется, что в одной улыбке состоит то, что называют красотою лица: если улыбка прибавляет прелести лицу, то лицо прекрасно; если она не изменяет его, то оно обыкновенно; если она портит его, то оно дурно. Поздоровавшись со мною, maman взяла обеими руками мою голову и откинула ее назад, потом посмотрела пристально на меня и сказала: — Ты плакал сегодня? Я не отвечал. Она поцеловала меня в глаза и по-немецки спросила: — О чем ты плакал? Когда она разговаривала с нами дружески, она всегда говорила на этом языке, который Знала в совершенстве. — Это я во сне плакал, maman, — сказал я, припоминая со всеми подробностями выдуманный сон и невольно содрогаясь при этой мысли. Карл Иваныч подтвердил мои слова, но умолчал о сне. Поговорив еще о погоде, — разговор, в котором приняла участие и Мими, — maman положила на поднос шесть кусочков сахару для некоторых почетных слуг, встала и подошла к пяльцам, которые стояли у окна. — Ну, ступайте теперь к папа́, дети, да скажите ему, чтобы он непременно ко мне зашел, прежде чем пойдет на гумно. Музыка, считанье и грозные возгласы опять начались, а мы пошли к папа. Пройдя комнату, удержавшую еще от времен дедушки название официантской, мы вошли в кабинет. 1 арпеджио — звуки аккорда, следующие один за другим. 2 Раз, два, три, раз, два, три (франц.). 3 Благодарю, милый (нем.).
