Жанр произведения — поэма. Главные герои — купец Степан Калашников, его жена Алена Дмитриевна, царский опричник Кирибеевич, царь Иван Васильевич. Завязка произведения — события вокруг Алены Дмитриевны, кульминация — кулачный бой купца с опричником. Развязка — гибель Калашникова на плахе и народная память о нем. «Песня про царя Ивана Васильевича… » написана в духе русских народных песен. В основу поэмы положен бытовой сюжет. В «Песне» поднимается ряд нравственных проблем. Это, прежде всего, вседозволенность действий людей, у которых в руках власть и сила. Кирибеевич считает, что может сделать непристойное предложение замужней женщине, и ему это сойдет с рук. Но строгие порядки того времени и нравственная чистота Алены и самого Калашникова приводят к трагическому развитию событий. Купец Калашников вступается за честь жены. Он обязан ее защитить и просит младших братьев, если погибнет сам ему. Это еще одна нравственная проблема — наказать обидчика, понимая, что сложишь за это голову либо в бою, либо на плахе. Немаловажным для Калашникова в возникшей ситуации было сохранить человеческое достоинство и сделать так, чтобы честь жены и семьи не была бы потом запятнана сплетнями, поэтому он не объясняет царю, почему он убил Кирибеевича. Я скажу тебе, православный царь! Я убил его вольной волею… Так отвечает царю Степан Калашников. О том, как обидел его жену Кирибеевич, он не сказал никому и молча сложил голову на плахе. Но народ знает всю правду и знает, что она на стороне купца. Подвиг его остается в песне. Безымянная могила его — в чистом поле промеж трех дорог. В этом и заключается глубокий смысл «Песни…» : гусляры — певцы народные — передают из уст в уста песню о горькой судьбе Калашникова. Много материала исследователями народных песен в поисках источника данного произведения. Кроме песенного сборника Кирши Данилова, который М. Ю. Лермонтов, безусловно, знал, они отыскали другие песни, в которых встречаются и одинаковые эпитеты, и общие обороты, и строчки, сходные с лермонтовскими, только песни эти были собраны в разных концах русского государства, и спустя много лет после смерти поэта. Поэтому современные исследователи «Песни… » приходят к выводу, что он не подражал каким-либо фольклорным песням, не имитировал отдельные детали народного языка и стиля, а создал свое произведение, используя усвоенные им с детства богатства народной поэзии. Белинский говорил о том, что «Лермонтов вошел в царство народности как ее полный властелин.
Симонов,непревзойденный мастер пера и один из самых известных авторов-фронтовиков, как никто другой умеет изображать жизнь лбдей на фронтах и в тылу. Так, в стихотворении "Жди меня" он доносит читателю обращение воюющего солдата любимой девушке. На протяжении всего произведения отчетливо прослеживается контекстная мольба юноши. он взывает не сдаваться, верить в лучшее, верить в победу. Говоря "жди, когда наводят грусть желтые дожди. Жди когда снега метут, жли , когда жара.", автор письма символично описывает события, происходящие во время этой страшной войны. Однако несмотря ни на что, он верит, что любовь сможет победить даже самое страшное. он верит в лучшее. верит в победу
Весна 45-го застала нас в Серпухове. После всего, что было на фронте, госпитальная белизна и тишина показались нам чем-то неправдоподобным. Пал Будапешт, была взята Вена. Палатное радио не выключалось даже ночью. «На войне как в шахматах, — сказал лежавший в дальнем углу Саша Селиванов, смуглый волгарь с татарской раскосиной. — Е-два — е-четыре, бац! И нету пешки!» Сашина толсто забинтованная нога торчала над щитком кровати наподобие пушки, за что его прозвали Самоходкой. «Нешто не навоевался?» — басил мой правый сосед Бородухов. Он был из мезенских мужиков-лесовиков, уже в летах. Слева от меня лежал солдат Копёшкин. У Копёшкина перебиты обе руки, повреждены шейные позвонки, имелись и ещё какие-то увечья. Его замуровали в сплошной нагрудный гипс, а голову прибинтовали к лубку, подведённому под затылок. Копёшкин лежал только навзничь, и обе его руки, согнутые в локтях, тоже были забинтованы до самых пальцев. В последние дни Копёшкину стало худо. Говорил он все реже, да и то безголосо, одними только губами. Что-то ломало его, жгло под гипсовым скафандром, он вовсе усох лицом. Как-то раз на его имя пришло письмо из дома. Листочек развернули и вставили ему в руки. Весь остаток дня листок проторчал в неподвижных руках Копёшкина. Лишь на следующее утро попросил перевернуть его другой стороной и долго рассматривал обратный адрес. Рухнул, капитулировал наконец и сам Берлин! Но война все ещё продолжалась и третьего мая, и пятого, и седьмого... Сколько же ещё?! Ночью восьмого мая я проснулся от звука хрумкавших по коридору сапог. Начальник госпиталя полковник Туранцев разговаривал со своим замом по хозчасти Звонарчуком: «Выдать всем чистое — постель, белье. Заколите кабана. Потом, хорошо бы к обеду вина...» Шаги и голоса отдалились. Внезапно Саенко вскинул руки: «Все! Конец!» — завопил он. И, не находя больше слов, круто, счастливо выматерился на всю палату«. За окном сочно расцвела малиновая ракета, рассыпалась гроздьями. С ней скрестилась зелёная. Потом слаженно забасили гудки. Едва дождавшись рассвета, все, кто мог, повалили на улицу. Коридор гудел от скрипа и стука костылей. Госпитальный садик наполнялся гомоном людей. И вдруг грянул неизвестно откуда взявшийся оркестр: «Вставай, страна огромная...» Перед обедом нам сменили белье, побрили, потом зарёванная тётя Зина разносила суп из кабана, а Звонарчук внёс поднос с несколькими темно-красными стаканами: «С победою вас, товарищи». После обеда, захмелев, все стали мечтать о возвращении на родину, хвалили свои места. Зашевелил пальцами и Копёшкин. Саенко припрыгал, наклонился над ним: «Ага, ясно. Говорит, у них тоже хорошо. Это где ж такое? А-а, ясно... Пензяк ты». Я пытался представить себе родину Копёшкина. Нарисовал бревенчатую избу с тремя оконцами, косматое дерево, похожее на перевёрнутый веник. И вложил эту неказистую картинку ему в руку. Он еле заметно одобрительно закивал заострившимся носом. До сумерек он держал мою картинку в руках. А самого его, оказывается, уже не было. Он ушёл незаметно, никто не заметил когда. Санитары унесли носилки. А вино, к которому он не притронулся, мы выпили в его память. В вечернем небе снова вспыхивали праздничные ракеты.
