Рассказ о том, как ранней весной в троллейбусе № 5 ехала восьмилетняя девочка с грачом. Она везла его в зоопарк, чтобы выпустить на волю. Девочка боялась, что кондуктор не разрешит везти птицу, но женщина обрадовалась и даже погладила грача по точёной головке. И пассажиры тоже подходили к девочке, любовались и гладили птичку. А суровый генерал даже рассказал о том, как в дни войны фашисты открыли огонь по скворцам, крик которых им мешал. А наши бойцы открыли ответный огонь и заставили фрицев замолчать. Маленький грач даже не подозревал, какие чувства вызвал в душах обыкновенных пассажиров. У них поднялось настроение, улыбки озарили лица, а генерал даже проехал свою остановку, так ему хотелось побыть рядом с предвестником весны. А пассажиры еще долго говорили о птичке, картине Саврасова «Грачи прилетели», о том, что "Москва постепенно превращается в сад, где будет привольно всякой птице, и скоро весь город будет с утра до ночи звенеть от птичьего пения".
«Аргентинские пампасы простираются от 29° до 40° южной широты. Слово «пампасы» арауканское, оно значит «равнина трав». Такое название как нельзя больше подходит к этому краю. Заросли мимозы западной его части и роскошные травы восточной придают ему своеобразный вид. Вся эта растительность пускает корни в слой земли, под которым лежит красная или желтая глинисто песчаная почва. Американские пампасы – такое же особое географическое явление, как, например, саванны Страны великих озер или степи Сибири. Континентальный климат пампасов отличается более суровой зимой и более знойным летом, чем климат провинции Буэнос Айрес.» От себя: климат чилийской части Патагонии сильно отличается от описания Жюля Верна - ибо тамдождевые леса, а климат куда более влажный и контрастный, чем в Аргентине Цитата: Интересно заметить, что ландшафт чилийской части Патагонии заметно отличается от аргентинского ландшафта: на чилийской стороне климат влажный и прохладный, в то время как аргентинская часть весьма засушливая, так как большинство осадков, идущих с запада, останавливаются Андами. Причем разница в количестве выпадающих осадков между чилийской и аргентинской Патагонией заметна даже невооруженным глазом: до пересечения границы между Аргентиной и Чили мы повсюду видели лишь бурый цвет выгоревших под солнцем пампасов, а на чилийской границе цвет прерии словно по мановению волшебной палочки превратился в ярко-зеленый.
Тарас Бульба был упрям страшно. Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в XV век на получающем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли , стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объелся древле мирный славянский дух и завелось казачество – широкая, разгульная замашка русской природы, - и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места уселись казаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «Кто знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак( что маленький пригорок, там уж и козак). Это, точно, необыкновенное явление русской силы: его вышибло из народной груди огниво бед. Вместо прежних уделов, мелких городков, наполненных псарями ловчими, вместо враждующих и торгующих городами мелких князей возникли грозные селения , курени и околицы, связанные общей опасностью и ненавистью против нехристианских хищников. Уже известно всем из истории, как их вечная борьба и беспокойная жизнь Европу от неукротимых набегов, грозивших её опрокинуть. Короли польские, очутившиеся, наместо удельных князей, властителями сих пространных земель, хотя и отдаленными и слабыми, поняли значение козаков и выгоды таковой бранной сторожевой жизни. Они поощряли их и льстили сему расположению. Под их отдаленной властью гетманы, избранные из среды самих же козаков, преобразовали околицы и курени в полки и правильные округи. Это не было строевое собранное войско, его бы никто не увидал; но в случае войны и общего движенья в восемь дней, не больше, всякий являлся на коне, во всем своем вооружении, получа один только червонец от короля,- и в две недели набиралось такое войско, какого бы не в силах были набрать никакие рекрутские наборы. Кончился поход – воин уходил в луга и пашни, на днепровские перевозы, ловил рыбу, торговал, варил пиво и был вольный козак. Современные иноземцы дивились тогда справедливо необыкновенным его. Не было ремесла, которого бы не знал козак: накурить вина, снарядить телегу, намолоть пороху, справить кузнецкую, слесарную работу и, в прибавку к тому, гулять напропалую, пить и бражничать, как только может один русский,- все это было ему по плечу. Кроме рейстровых козаков, считавших обязанностью во время войны, можно было вот всякое время, в случае большой потребности, набирать целые толпы охочекомонных: стоило только есаулам пройти по рынкам и площадям всех сёл и местечек и прокричать во весь голос, ставши на телегу: «Эй вы, пивники , броварники! Полно вам пиво варить, да валяться по запечьям, да кормить своим жирным телом мух!Ступайте славы рыцарской и чести добиваться! Вы, плугари, гречкосеи, овцепасы, баболюбы! Полно вам за плугом ходить да пачкать в земле свои жёлтые чёботы, да подбираться к жинкам и губить силу рыцарскую! Пора доставать козацкой славы! И слова эти были как искры, падавшие на сухое дерево. Пахарь ломал свой плуг, бровари и пивовары кидали свои кади и разбивали бочки, ремесленник и торгаш посылал к чёрту и ремесло и лавку, бил горшки в доме. И все, что ни было, садилось на коня. Словом, русский характер получил здесь могучий, широкий размах, дюжую наружность.
Маленький грач даже не подозревал, какие чувства вызвал в душах обыкновенных пассажиров. У них поднялось настроение, улыбки озарили лица, а генерал даже проехал свою остановку, так ему хотелось побыть рядом с предвестником весны.
А пассажиры еще долго говорили о птичке, картине Саврасова «Грачи прилетели», о том, что "Москва постепенно превращается в сад, где будет привольно всякой птице, и скоро весь город будет с утра до ночи звенеть от птичьего пения".