Павлуши непримечательна: волосы всклоченные, глаза серые, скулы широкие, лицо бледное и рябое, огромная голова, приземистое тело. Но именно его сразу из всех ребят выделил автор: «глядел очень умно и прямо, да и в голосе у него звучала сила». Федя был стройным мальчиком, с красивыми и тонкими, немного мелкими чертами лица, кудрявыми белокурыми волосами, светлыми глазами и постоянной полувеселой, полурассеянной улыбкой. Лицо третьего, Ильюши, было довольно незначительно: горбоносое, вытянутое, подслеповатое, оно выражало какую-то тупую, болезненную заботливость; сжатые губы его не шевелились, сдвинутые брови не расходились - он словно все щурился от огня. Его желтые, почти белые волосы торчали острыми косицами из-под низенькой войлочной шапочки. Четвертый, Костя, мальчик лет десяти, возбуждал мое любопытство своим задумчивым и печальным взором. Все лицо его было невелико, худо, в веснушках, книзу заострено, как у белки; губы едва было можно различить; но странное впечатление производили его большие, черные, жидким блеском блестевшие глаза: они, казалось, хотели что-то высказать. Последнего, Ваню, я сперва было и не заметил: он лежал на земле, смирнехонько прикорнув под угловатую рогожу, и только изредка выставлял из-под нее свою русую кудрявую голову. Этому мальчику было всего лет семь.
Дружба... Этим словом принято называть отношения людей, когда они готовы все сделать друг для друга: принести в жертву карьеру, жизнь, может быть, даже любовь. Но, однако, друзьями мы чаще всего называем людей, к которым просто хорошо относимся, а вот настоящих друзей в жизни каждого человека очень мало. Очень часто люди сами лишают себя друзей: многие мужчины, например, считают дружбу с женщиной невозможной. Их любимая фраза: «Дружба между мужчиной и женщиной возможна, только от нее дети родятся...» Но дружба — это святое. Человек сам может и не быть хорошим другом, но у него может быть настоящий друг, и, если человек не полный эгоист, если он не самодостаточен, он будет этого друга ценить, будет его беречь. В отличие от А. Блока, я считаю, что мои отношения с друзьями действительно искренни. Именно об этих отношениях, в сравнении с отношениями Штольца и Обломова, я и хочу рассказать. Когда мне было двенадцать лет, я училась в Художественной школе. Два раза в неделю проходили занятия. Там был очень красивый мальчик ( Илья ), и, естественно, я решила, что это моя любовь. Когда мы стали с ним общаться, я, конечно, поняла, что я ошибалась, но не во всем. Этот мальчик стал моим лучшим другом: мы читали одни книги, слушали похожую музыку, любили почти одних и тех же художников... И все же нам немного не хв'атало чего-то еще. В той же школе я, примерно через год после описанного, начала общаться с девушкой по имени Вероника. Я позйакомила ее с Ильей, а поскольку она была почти полной моей противоположностью, и сама сблизилась с ней. Последние четыре года мы много времени проводим вместе (втроем ), но теперь все изменилось. Илья уехал навсегда в Америку, Вероника сблизилась с другими людьми, так как учится в интернате, но, несмотря на это, мы с Ильей пишем письма друг другу, а с Вероникой видимся при каждой возможности. Нужно сказать, что с Вероникой у меня сложились отношения, во многом похожие на отношения Обломова и Штольца, причем она в роли Обломова, а я — Штольца. Дружба Обломова и Штольца была основана на их различии. Обломов не любил что бы то ни было делать, он боялся быть таким, как все, но он был человеком умным. Единственная его беда в том, что он знал, что нужно что-то делать, но не знал, что именно. В отличие от Обломова, Штольц знал, что делать. И он все время что-то делал. Он был образован, умен, но, сравнивая его и Обломова, трудно сказать, кто из них прав: Обломов — в своем бездействии или Штольц — в действии. Штольцу на некоторое время удалось втянуть Обломова в светскую жизнь. Он был уверен, что если Обломов постарается, то сможет приложить здесь свой ум, он был уверен в своих благих намерениях. Нельзя сказать, что его благими намерениями «выстлана дорога в ад»: Обломов мог бы и дольше прожить; но только нужно ли ему это было? Несмотря на то что Штольц и Обломов, наверное, не совсем понимали друг друга, они любили друг друга, они были нужны друг другу. Разница между Обломовым и Штольцем особенно выявляется в их диалоге: «— Все вечная беготня взапуски, вечная игра дрянных страстишек, особенно жадности, — говорил Обломов, — перебиванья друг у друга дороги, сплетни, пересуды, щелчки друг другу, это оглядывание с ног до головы; послушаешь, о чем говорят, так голова закружится, одуреешь. Кажется, люди на взгляд такие умные, с таким достоинством на лице, только и слышишь: «Этому дали то, тот получил аренду». — «Помилуйте, за что?» — кричит кто-нибудь... Скука, скука, скука!.. Где же тут человек? Где его целость? Куда он скрылся, как разменялся на всякую мелочь? — Что-нибудь да должно же занимать свет и общество, — сказал Штольц, — у всякого свои интересы. На то жизнь...» Что удивительно, в моей жизни почти такая же ситуация: Вероника — талантливая девушка ( так рисует, наверное, одна из тысячи! ), умная ( училась в матшколе при МГУ ), красивая, но ленивая. Я же, как Штольц, пытаюсь заставить ее что-то делать: рисовать, ходить в «свет» ( то есть в музеи, театры, общаться с разными людьми я не уверена, что ей именно нужно, но я боюсь, что она зароет свой талант в землю, что она «сядет на иглу», как многие ее знакомые... Конечно, я и она — это именно я и она, а не Обломов и Штольц, но, невзирая на это, наши отношения чем-то похожи. Трудно сказать, хорошо э го или плохо, но это так. Дружба в жизни и в книгах очень похожа. И там и там не разберешь, как лучше поступить, чтобы сохранить Зти отношения, эту любовь ( ведь дружба — это не только уважение, но и любовь). Очень важно сохранить дружбу, пока это возможно. Дружба — это как пища: хороша, пока нужна, а дальше — излишество. Нельзя забывать о том, что люди меняются. Если они меняются одновременно, но в разные стороны, то очень скоро могут стать не нужны друг другу. Очень тяжело поддерживать дружбу «через океан», но, пока это возможно, я буду отсылать туда письма, рисунки, фотографии, а мне Илья будет присылать свои фотографии, видеозаписи и тому подобное.
Стремление человека к счастью закономерно. Но верный правде жизни, Пушкин покапывал трагическое разрешение любовной коллизии. Но смогли стать счастливыми герои романтических романов. Роман «Евгений Онегин» раскрыл драму двух любящих и нужных друг другу людей, по навсегда разделенных. О гибели счастья Пушкин писал и в «Дубровском», и в «Медном всаднике», и в «Пиковой даме». В 1834 году в лирическом стихотворении поэт с горечью констатировал: «На свете счастья нет…» В своем последнем романе Пушкин вновь вернулся к этой так волновавшей его проблеме любовь Гринева и Маши - это любовь юных, чистых, только еще вступающих в жизнь людей. Оттого она так естественна, искренна и человечна. И она разрушается вмешательством Гринева-отца. Деспотический родительский запрет выявлял нелепость идеалов общества, в котором отец, движимый заботой о благополучии единственного сына, не позволяет ему жениться па той, которую он любит.Действие отца вызвало соответствующую реакцию сына: «Чтение сего письма возбудило во мне разные чувствования. Жестокие выражения, на которые батюшка не поскупился, глубоко оскорбили меня. Пренебрежение, с каким он упоминал о Марье Ивановне, казалось мне столь же непристойным, как и несправедливым».Двое молодых людей любят друг друга, он стремится содействовать их счастью. Любите? Тогда соединяйтесь, женитесь, будьте счастливы: «Возьми себе свою красавицу; вези ее, куда хочешь, и дай вам бог любовь да совет!» Первый раз в художественном мире Пушкина любящие отстояли свое счастье. Обстоятельства перестали быть им враждебными. Человек, от чьей воли они зависели, не помешал их женитьбе, не расстроил ее, по уничтожил все возникавшие на пути трудности и препятствия и благословил. И этими обстоятельствами оказалась народная война, а этим человеком - Пугачев. Не но обряду, а по самой сути оп стал посаженым отцом Гринева и Маши Мироновой. Гринев осознал, что именно Пугачев ему и Маше Мироновой преступить порог послушания. За многие десятилетия и учения «Капитанской дочки» на эти вопросы давались самые различные и часто противоречивые ответы. В конце XIX века, например, А. Д. Галахов объяснял введение сцены свидания Маши с Екатериной II простым «подражанием» Пушкина Вальтеру Скотту: «Дочь Миронова поставлена в одинаковое положение с героиней «Эдинбургской темницы», героиня которой Дине «выпрашивает прощение» у королевы». В свое время Д. П. Якубович писал: «Попытавшись показать Екатерину «домашним образом», Пушкин в заключение вынужден был все же дать ее образ и в традиционно-официозном, почти лубочном тоне как образ милостивой царицы, видимый глазами героев-дворян. Этот образ находится в вопиющем противоречии с обычными резко отрицательными мнениями самого Пушкина о «развратной государыне»… Понятно, без царицы Пушкин не мог бы и думать о проведении своего романа в печать». И последующем мысль об отрицательном и сниженном изображении Екатерины в романе стала господствующей.Несомненно, подобные трактовки изображения Пушкиным Екатерины II в силу своей противоречивости и прямолинейности не могли не вызвать протеста. Ю. М. Лотмап справедливо писал, что «приходится решительно отказаться как от упрощения от распространенного представления о том, что образ Екатерины II дай в понести как отрицательный и сознательно-сниженный». Ю. М. Лотман не только отказывается от упрощения, но показывает, что не цензурными, а глубоко идейными соображениями руководствовался Пушкин, когда решил, наряду с фигурой самозванца, изобразить царствующую императрицу. Установив необходимость рассмотрения этих двух образов во взаимосвязи, исследователь так определяет смысл и характер этой связи: в «Капитанской дочке» Пушкина «Екатерина II помиловала Грипева, подобно тому как Пугачев - Машу и того же Гринева».Основанием уравнения является слово «подобно»- ото «подобное» заключается в торжестве человечности: «В основе авторской (пушкинской. - Г.М.) позиции лежит стремление к политике, возводящей человечность в государственный принцип, не заменяющей человеческие отношения политическими, а превращающей политику в человечность».Исследователь, признавая утопический характер подобных убеждений Пушкина, настаивает на своей точке зрения, полагая, что именно она объяснит и смысл «Капитанской дочки», и причину введения в роман образа Екатерины II. «Во вторую половину 1830-х гг. дл
всклоченные, глаза серые, скулы широкие,
лицо бледное и рябое, огромная голова,
приземистое тело. Но именно его сразу из
всех ребят выделил автор: «глядел очень
умно и прямо, да и в голосе у него звучала
сила».
Федя был
стройным мальчиком, с красивыми и
тонкими, немного мелкими чертами
лица, кудрявыми белокурыми волосами,
светлыми глазами и постоянной
полувеселой, полурассеянной улыбкой.
Лицо
третьего, Ильюши, было довольно
незначительно: горбоносое,
вытянутое, подслеповатое, оно
выражало какую-то тупую,
болезненную заботливость; сжатые
губы его не шевелились,
сдвинутые брови не расходились -
он словно все щурился от огня.
Его желтые, почти белые волосы
торчали острыми косицами из-под
низенькой войлочной шапочки.
Четвертый, Костя,
мальчик лет десяти, возбуждал
мое любопытство своим
задумчивым и печальным взором.
Все лицо его было невелико, худо,
в веснушках, книзу заострено, как
у белки; губы едва было можно
различить; но странное
впечатление производили его
большие, черные, жидким блеском
блестевшие глаза: они, казалось,
хотели что-то высказать.
Последнего, Ваню, я сперва
было и не заметил: он лежал на
земле, смирнехонько прикорнув
под угловатую рогожу, и только
изредка выставлял из-под нее свою
русую кудрявую голову. Этому
мальчику было всего лет семь.