Лес молчал.
Темной-темной осенней ночью под могучими деревьями сидела в лесу собака, привязанная на веревке.
И надо же случиться такому именно в эту ночь! Редко, очень редко так бывает, но случилось: в конце ноября при таком необычном потеплении где-то далеко-далеко прогремел гром. Затем в черной ночи он пророкотал еще раз, теперь уже ближе, и прокатился по безлистому лесу грозно и широко. Подул ветер, ветви деревьев заныли, как от предчувствия беды, стволы, что послабее, закачались, и, наконец, все слилось в единый тревожных! черный шум, в котором отчетливо выделялся стон полусухой осины. Она ритмично скрипела и скрипела где-то у корня, уже надломившаяся и изношенная; ее глухой и тоскливый стон пугал Бима больше, чем весь шум леса.
А лес шумел, шумел и шумел. А ветер все разыгрывался полным и единственным властелином в кромешной тьме, разыгрывался так, что застонали и дубы. Биму казалось, что кто-то черный-черный, огромный распластался над могучими дубами, над безнадежной, умирающей старой осиной, над ним, затерявшимся в этой суровости псом; и этот черный бил полами черного плаща по верхушкам леса, обхватывал деревья и качал их в дикой пляске, шаманил, подергиваясь и извиваясь, крича и завывая в стоголосой дикости.
Биму стало так жутко, что боль в теле на время забылась. Он вдавился в ствол дерева, влип. Ветер начал бросать на лес холодом, отчего внизу яра потекла знобящая струя и сразу же пронизала Бима. Так всегда позднее потепление резко сменяется похолоданием. Бим передвинулся на другую сторону ствола от ветра и так, чтобы против ветра следить чутьем, а под ветер — глазами. Но впереди было непроглядно темно. Бим дрожал.
Вдруг, как огненным узким ножом, молния рассекла черноту, на секунду осветив строптиво воющий лес, а вслед за нею что-то грохнуло вверху, ударило, задребезжало чем-то разбитым, ухнуло вниз и покатилось по лесу в разные стороны. Молния и гром будто испугали шамана, и он стал убегать, убегать, а потом и совсем затих, и тогда застучали сверху капли. Дождь был короткий, сильный, холодный. Потом и он перестал.
Лес теперь потихоньку ворчал, отряхиваясь, оправляясь, словно после боя. Но вдруг осина крикнула, затрещала, цепляясь за другие деревья, прощаясь с соседями, жутко зашумела и повалилась на землю, ломая свои ветви, в горестной предсмертной безнадежности: выдержала последний бой и пала. Осипа стояла близко от Бима, ему было тревожно слышать смерть дерева и страшно оттого, что она падала, как ему вначале казалось, прямо на него; он в ту минуту попятился от своего рокового дуба, натянув веревку, но веревка есть веревка.
Бим сидел до рассвета, продрогший, больной, измученный.
В напряженном ожидании он, незаметно для самого себя, уже натянул веревку, отчего ошейник стал душить до хрипоты. Тогда Ним попятился к дереву, прижался задом к стволу, перехватил коренными зубами веревку и... перегрыз. Как ножом отхватил!
Свершилось!
вроде так:)
В детстве лучшим другом Маша был Д. Но того оправили в Петербург учиться. Маша осталась одна. Конечно, много лет спустя она не могла заподозрить в выписанном учителе-французе Дефорже своего старого друга. Она вообще не замечала «слугу» до тех пор, пока тот хладнокровно не справился с медведем (одной из забав Троекурова). Затем Дефорж начал давать Маша уроки музыки, чтобы найти путь к ее сердцу. На первом же свидании Дубровский открылся девушке. Но его вот-вот разоблачат, он должен бежать из дома Троекурова. Маша становится возлюбленной благородного разбойника. Дубровский дает М. кольцо, которое она должна положить в дупло в случае опасности. Тогда Дубровский увезет М. из дома. Сосватанная за старика Верейского, девушка подает знак Дубровскому, но тот опаздывает. Маша венчают с князем. Она дает клятву перед Богом о верности своему мужу и не отказывается изменить ему, хотя всем сердцем и душой любит Дубровского. Маша жертвует своим счастьем ради спокойствия своей души и совести, ради чистоты пред Богом и перед собой.
Маша Троекурова росла в деревенской тиши, на лоне природы. Мать ей заменила няня, добрая, скромная крестьянская женщина, знавшая бесчисленное количество народных сказок и песен и с удовольствием передававшая их своей воспитаннице. Девочка росла впечатлительной и отзывчивой к чужому горю. Позднее она, «перерыв сочинения всякого рода, остановилась на романах», которые сделали ее кроткой, чуткой и мечтательной. Что до Кирилы Петровича, то дочь свою он любил «до безумия, но обходился с нею со свойственным ему своенравием, то стараясь угождать малейшим ее прихотям, то пугая ее суровым, а иногда и жестоким обращением». Такое непостоянство отца привело к тому, что Марья Кириловна хоть и почитала его, но не нашла в отце друга.
Сентиментальные романы, которыми зачитывалась Маша, ее семнадцатилетний возраст стали причиной того, что сердце девушки жило в ожидании красивой и пылкой любви. Среди гостей отца, развязных и распутных, как и он сам, не было того, к кому могло устремиться Машино сердце: всех занимала только охота, пирушки да разговоры о наживе. И потому, когда в дом к Троекуровым, к сводному брату Маши, приехал молодой учитель-француз, и именно после того, как он смело и отважно защищался от медведя, Маша поняла — это Он, герой «ее романа». Случай с медведем произвел сильное впечатление на девушку, «воображение ее было поражено: она видела мертвого медведя и Дефоржа, спокойно стоящего над ним и спокойно с нею разговаривающего. Она увидела, что храбрость и гордое самолюбие не исключительно принадлежат одному сословию».
Когда на свидании, назначенном ей Дефоржем, Маша узнает правду, что он не кто иной, как Дубровский, она испугана, но робость и нежность в голосе Владимира заставляют девушку поверить ему и не отказываться от своей любви. На втором тайном свидании с Дубровским убитая горем от того, что отец собирается выдать ее замуж за старого, нелюбимого человека, Маша, несмотря на общественное мнение, соглашается бежать с возлюбленным. И все же судьба распорядилась иначе — побег не состоялся.
Перед венчанием Марья Кириловна была бледна и неподвижна, «голова ее томно клонилась под тяжестью бриллиантов, она слегка вздрагивала, когда неосторожная рука укалывала ее, но молчала, бессмысленно глядясь в зеркало». У алтаря она «ничего не видала, ничего не слыхала» и все еще ждала Дубровского. Но ожидания ее были напрасны.
Благородство души, необычайное чувство ответственности и долга перед мужем, хоть и нелюбимым, и перед Богом наставили Машу отказаться от запоздалой Дубровского.
Мораль, которую усвоила девушка с детства и которой прониклась вся ее душа, научила ее отвечать за свои слова и поступки. В этом достоинство и жизненная драма Маши Троекуровой.