История нашего государства сложилась таким образом, что Казахстан, в отличие от других республик бывшего СССР, стал наиболее многонациональной и поликультурной страной. Если справедлива пословица «нет худа, без добра», то драматичная, даже трагическая история Казахстана, особенно советского периода, превращенного сначала в гигантский лагерь, затем в штурмом поднятую целину и национальный ядерный полигон, стала примером духовного братства и единства самых разных народов. Иными словами Казахстан оказался в центре большой истории XX века на пути перекрестного взаимодействия разных национальных культур с культурой Казахстана. Все это имеет непосредственное отношение и к литературе.
«„.Постою на краю». Русские писатели, волею разных судеб оказавшиеся в советских национальных республиках, попали в особые условия жизни и творчества. В современной культурологии такие условия называют маргинальными. Они получили возможность в своем творчестве «пересекать этнографическую границу», по выражению известного казахстанского критика Н. С. Ровенского, т. е. писать и жить в условиях инонациональной культуры, сопоставляя собственно русские духовные ценности с казахскими. Они оказались на стыке, скрещении двух культур и литератур, что, безусловно, стимулировало художественный синтетизм их творчества. Это означало, что русский писатель, познавая казахскую действительность и ментальность, по-иному, как бы со стороны, осознавал и свое этнокультурное начало. Тем более что уже в 30 годы XX века начался активный процесс такого взаимного русско-казахского (и не только) художественного узнавания. Очень точно сказал об этом О. Сулейменов, собственно, родоначальник казахского литературного русско- язычия: «Мы кочуем навстречу себе, узнаваясь в другом».
Конечно, не обошлось здесь и без естественной в таких условиях ностальгии, ощущения оторванности от своей исторической родины и большой, русско-московской литературы, которая в лице Союза писателей СССР не особенно часто вспоминала о своих литературных пасынках или «блудных сыновьях», оказавшихся после раскола советской империи уже за пределами России — гражданах разных стран СНГ. Художник, по традиции всегда ощущающий себя космополитом, гражданином мира, вдруг утратил свободу передвижения, оказался в территориально замкнутом пространстве. Словно в предчувствии разрыва привычных связей, распада единого культурно-экономического пространства СССР, у русских поэтов Казахстана обострился саднящий мотив «двух родин». Новый патриотизм оборачивался двойным патриотизмом:
В парикмахерской раздается крик: “Мальчик, воды!” А потом ядовитый шепот: “Вот, погоди!” — за то, что мальчишка недостаточно расторопен или еще как-то оплошал. “гВ этой парикмахерской, пропитанной скучным запахом дешевых духов, полной надоедливых мух и грязи, посетитель был нетребовательный: швейцары, приказчики, иногда мелкие служащие...” Здесь работает мальчик Петька. Он меньше всех окружающих. Николка тремя годами старше, ему иногда доверяют стричь посетителя попроще. Николка важничает: курит, пьет водку и сквернословит. Петьке десять лет, он не курит, не пьет водку, хотя знает много скверных слов. Частенько Петька и Николка садятся у окна и наблюдают за жизнью улицы, однообразной и скучной, с единственным развлечением: пьяными драками. Петьке “хотелось бы куда-нибудь в другое место... Очень хотелось бы”. Слыша крик: “Мальчик, воды!”, он вскакивал и подавал, в спешке часто разливая воду. От такой жизни Петька похудел, “а на стриженой голове у него пошли нехорошие струпья (гнойники. —Автор). ...Около глаз и под носом у него прорезались тоненькие морщинки, точно проведенные острой иглой, и делали его похожим на состарившегося карлика”. Навещавшую его мать, кухарку Надежду, Петька просил забрать его отсюда. А Надежда думала, “что у нее один сын — и тот дурачок”. Однажды приехала мать, переговорила с хозяином, Осипом Абрамовичем, и сказала, что Петьку отпускают на дачу, в Царицыно, где живут ее господа. Мальчик вначале ничего не понял. Он родился и вырос в городе и даже не представлял себе, что может быть так много травы, воздуха, простора. Из окна поезда перед ним открывался таинственный и волшебный мир. В первые дни на даче Петька боялся леса, травы, пруда. “Но еще два дня, и Петька вступил в полное соглашение с природой”. Этому и знакомство с гимназистом Митей. Мальчики купались, удили рыбу, лазали по развалинам дворца. “Постепенно Петька... забыл, что на свете существует Осип Абрамович и парикмахерская”. Надежда радовалась, что сын растолстел, как купец. “В исходе недели барин привез из города письмо, адресованное "куфарке Надежде"”. Узнав, что сына надо отправлять в город, Надежда заплакала. Она стала собирать Петьку в дорогу, а тому невдомек, что он уже не пойдет ловить рыбу, купаться, а поедет в город. Надежда говорит, что, может быть, его еще отпустят: “... он добрый, Осип Абрамович”. Наконец Петька сообразил: “рай” закончился. Мальчик закричал, забился в припадке, чем удивил мать и расстроил барыню. На следующий день он вернулся в парикмахерскую. Провожавшей его матери Петька сказал: “Ты удочку спрячь!” Надежда соглашается, надеясь на возвращение сына на дачу. Опять Петька бегает с водой и слышит: “Вот, погоди!” А ночами он рассказывает Николке “о даче, и говорил о том, чего не бывает, чего никто не видел никогда и не слышал”. А вокруг — привычная жизнь с руганью, пьяными драками, жалобными криками.
Павел, один из героев рассказа Ивана Сергеевича Тургенева “Бежин луг” понравился мне больше всех. Он был из бедной крестьянской семьи и одет был очень бедно, лицо изрыто оспой, а голова, как говорится, с пивной котел. Но было в Павле что-то очень привлекательное. Особенно ясный умный взгляд, сильный голос, спокойствие и уверенность. Еще больше привлекает в нем его деятельность. Все ребята сидели, а он варил картошку, следил за костром. И рассказы его отличались от рассказов других ребят. Павел всегда говорил только о том, что сам видел, в его рассказах был юмор. И когда он рассказывал, как ждали дня, когда Тришка-антихрист должен был спуститься на землю, все ребята смеялись. Еще из мальчиков мне понравился Костя. Правда, он во многом отличался от Павла. Костя на два года младше Павла. У него худое лицо, с острым, как у белки, подбородком, большие черные глаза смотрели всегда немножко грустно, как будто хотели что-то сказать, но на языке таких слов не было. Худенький, он был одет так же бедно, как и Павел. А лицо у него было усталое, с болезненным выражением. оказался ночью в лесу, то, наверное, тоже испугался бы ночных криков. Но не потому, конечно, что вообразил себе леших, а просто так, потому что как-то страшно в темноте. Мальчики, о которых пишет Тургенев, были неграмотными, суеверными, и они всерьез верили тому, что рассказывали Костя, Илюша и Федя. Зато они многое знали и умели делать: пасли лошадей взрослым в поле и дома, собирали в лесу ягоды, грибы, особенно хорошо чувствовал себя в ночном Павел. Он лучше всех знал природу, объяснял ребятам, какая птица кричит, кто в реке плещется. Костя сказал, что проходил мимо бучила, а там кто-то застонал жалостливо. Костя испугался, вообразив себе водяного. А Павлик сказал, что так могут кричать маленькие лягушки. В то же время Костя лучше всех описывал природу в своих рассказах. Он очень красочно описал, как плотник Гаврила встретил в лесу русалку. Павел любил настоящую жизнь леса и поля, а Костя видел во всем этом что-то сказочное. Мне, как и Тургеневу, в речи Павла понравился его юмор и здравый смысл, а в речи Кости — мечтательность, поэтичность. Было между ними еще одно отличие. Павел был смелым, решительным мальчиком. Костя был добрым мальчиком. Он очень жалел Феклисту, мать утонувшего Васи. Когда Павел пошел к реке, Костя предостерег его, сказал: “Осторожно, не упади! ” А Павел заботился о других не на словах, а на деле он бросился от волка не свою лошадь, а всех лошадей. И картошку варил не для себя, а для всех ребят. Когда я читал рассказ, мне было немножко завидно. Мы, конечно, живем куда лучше тех ребят, но хотелось бы так же хорошо знать природу, уметь ездить верхом и вообще быть такими же свободными на лугу, в поле, в лесу.
История нашего государства сложилась таким образом, что Казахстан, в отличие от других республик бывшего СССР, стал наиболее многонациональной и поликультурной страной. Если справедлива пословица «нет худа, без добра», то драматичная, даже трагическая история Казахстана, особенно советского периода, превращенного сначала в гигантский лагерь, затем в штурмом поднятую целину и национальный ядерный полигон, стала примером духовного братства и единства самых разных народов. Иными словами Казахстан оказался в центре большой истории XX века на пути перекрестного взаимодействия разных национальных культур с культурой Казахстана. Все это имеет непосредственное отношение и к литературе.
«„.Постою на краю». Русские писатели, волею разных судеб оказавшиеся в советских национальных республиках, попали в особые условия жизни и творчества. В современной культурологии такие условия называют маргинальными. Они получили возможность в своем творчестве «пересекать этнографическую границу», по выражению известного казахстанского критика Н. С. Ровенского, т. е. писать и жить в условиях инонациональной культуры, сопоставляя собственно русские духовные ценности с казахскими. Они оказались на стыке, скрещении двух культур и литератур, что, безусловно, стимулировало художественный синтетизм их творчества. Это означало, что русский писатель, познавая казахскую действительность и ментальность, по-иному, как бы со стороны, осознавал и свое этнокультурное начало. Тем более что уже в 30 годы XX века начался активный процесс такого взаимного русско-казахского (и не только) художественного узнавания. Очень точно сказал об этом О. Сулейменов, собственно, родоначальник казахского литературного русско- язычия: «Мы кочуем навстречу себе, узнаваясь в другом».
Конечно, не обошлось здесь и без естественной в таких условиях ностальгии, ощущения оторванности от своей исторической родины и большой, русско-московской литературы, которая в лице Союза писателей СССР не особенно часто вспоминала о своих литературных пасынках или «блудных сыновьях», оказавшихся после раскола советской империи уже за пределами России — гражданах разных стран СНГ. Художник, по традиции всегда ощущающий себя космополитом, гражданином мира, вдруг утратил свободу передвижения, оказался в территориально замкнутом пространстве. Словно в предчувствии разрыва привычных связей, распада единого культурно-экономического пространства СССР, у русских поэтов Казахстана обострился саднящий мотив «двух родин». Новый патриотизм оборачивался двойным патриотизмом: