Скрипичным ремеслом славятся прежде всего итальянские мастера. Изготавливаемые ими изделия сохраняют свою функциональность даже спустя несколько столетий. Многие скрипки сохранились, и по сей день на них играют самые знаменитые мировые исполнители. Безусловно, больше всего своим скрипичным мастерством итальянские семьи Амати, Страдивари и Гварнери.
Андреа Амати является основателем династии, жившей и работавшей в итальянском городе Кремоне, где и была создана первая мастерская, в которой создавались струнные смычковые инструменты: скрипки, виолончели, альты. Скрипка выпускалась в двух размерах и обладает ясным звуком с мягким тембром. До совершенства инструмент довел внук Антонио, Николо. Он увеличил размер скрипки и сделал ее более изогнутой. Особое внимание было уделено лаку. Также мастер довел скрипку до более сильного звучания при сохранении нежного тембра. Николо Амати создал скрипичную школу, став учителем таким великим скрипичным мастерам, как Андреа Гварнери и Антонио Страдивари.
Семья Гварнери также проживала в Кремоне. Андреа Гварнери открыл свою мастерскую, разработав собственную модель скрипки с мощным и сильным звучанием. Самым известным последователем Андреа был его сын Джузеппе. Он усердно работал над звуком скрипки даже в ущерб ее внешнему виду. Инструмент, вышедший из-под рук неопытного мастера, выглядел небрежно, однако по звучанию ничем не уступал скрипкам самых известных мастеров того времени.
Антонио Страдивари тоже был учеником Николо Амати. Открыв в Кремоне свою мастерскую, он изготавливал там струнные музыкальные инструменты, в том числе и скрипки, модель которых некоторое время повторяла инструмент Амати. Пытаясь найти собственное направление в изготовлении скрипок, он улучшал скрипку своего учителя. Трудолюбие Страдивари принесло свои плоды. Особое внимание мастер уделял украшению своих скрипок. Они имеют несколько удлиненный корпус и звучание мелодичного женского сопрано, которое до сих пор никто не может повторить.
Все три семьи создали свои уникальные и неповторимые по внешнему виду и звучанию инструменты, секреты изготовления которых никто не может разгадать веками.
Подробнее - на -
Объяснение:
Евгений Гедеонович Могилевский / Evgeny Mogilevsky
Евгений Гедеонович Могилевский — из музыкальной семьи. Его родители были преподавателями Одесской консерватории. Мать, Серафима Леонидовна, некогда учившаяся у Г. Г. Нейгауза, с самого начала полностью взяла на себя заботу о музыкальном воспитании сына. Под ее наблюдением он впервые сёл за фортепиано (это было в 1952 году, уроки проходили в стенах школы имени Столярского) и у нее же, 18-летним юношей, окончил эту школу. «Считается, что родителям-музыкантам нелегко учить своих детей, а детям заниматься под началом родных,— говорит Могилевский.— Возможно, так оно и есть. Только я этого не ощущал. Когда я приходил к маме в класс или когда мы работали дома, друг подле друга находились учитель и ученик — и только. Мама постоянно искала что-то новое — приемы, методы преподавания. Мне всегда было с ней интересно...»
Фортепианная музыка в интернет-магазине Ozon →
С 1963 года Могилевский в Москве. Некоторое время, непродолжительное к сожалению, он учится у Г. Г. Нейгауза; после его кончины у С. Г. Нейгауза и, наконец, у Я. И. Зака. «У Якова Израилевича я почерпнул многое из того, чего мне в ту пору недоставало. Говоря в самой общей форме, он дисциплинировал мою исполнительскую натуру. Соответственно, и мою игру. Общение с ним, пусть нелегкое для меня в какие-то минуты, приносило огромную пользу. Я не переставал учиться у Якова Израилевича и по окончании аспирантуры, оставшись в его классе на правах ассистента».
Еще с детства Могилевский привык к сцене — в девять лет он впервые играл перед публикой, в одиннадцать выступил с оркестром. Начал
Он получил в Брюсселе первую премию. Победа была одержана на соревновании, издавна считавшемся одним из труднейших: в столице Бельгии можно в силу случайной причины не занять призового места; занять его случайно — нельзя. Среди конкурентов Могилевского было немало превосходно подготовленных пианистов, в их числе несколько мастеров исключительно высокого класса. Вряд ли он стал бы первым, проводись состязания по формуле «чья техника лучше». Всё на сей раз решило иное — обаяние его таланта.
Я. И. Зак однажды сказал о Могилевском, что в его игре «много личного очарования» (Зак Я. В Брюсселе // Сов. музыка. 1964. № 9. С. 72.). Г. Г. Нейгауз, даже недолго встречаясь с юношей, успел заметить, что тот «чрезвычайно симпатичен, обладает большим человеческим обаянием, гармонирующим с его природным артистизмом» (Нейгауз Г. Г. Размышления члена жюри // Нейгауз Г. Г. Размышления, воспоминания, дневники. Избр. статьи. Письма к родителям. С. 115.). И Зак, и Нейгауз говорили, по сути, об одном, хотя и разными словами. Обоими имелось в виду, что если обаяние — качество драгоценное даже при обиходном» общении между людьми, то насколько же важно оно для артиста — того, кто выходит на сцену, общается с сотнями, тысячами людей. Оба видели, что Могилевский от рождения наделен этим счастливым (и редким!) даром. Это «личное очарование», как выразился Зак, приносило Могилевскому успехи на его первых, детских выступлениях; позднее решило его артистическую судьбу в Брюсселе. Оно же и по сегодняшний день привлекает людей на его концерты.