Чрезвычайно ярко обрисован князь Шуйский, «лукавый царедворец», как называет его Воротынскии. Это человек умный и хитрый, склонный к интригам и проискам. С самого начала он ведет по отношению к Борису двойную игру: с одной стороны, он чрезвычайно недоволен его избранием, возмущается тем, что
Вчерашний раб, татарин, зять Малюты,
Зять палача, и сам в душе палач,
Возьмет венец и бермы Мономаха …
Шуйский даже предлагает Воротынскому волновать народ, восстанавливая его против Бориса. А с другой стороны, после избрания Годунова царем он всячески старается выказать Борису свою преданность, первый спешит сообщить ему известие о появлении Самозванца, а когда в царской думе Борис приведен в замешательство неловким предложением Патриарха, он со свойственной ему находчивостью приходит на царю и выводит его из неприятного положения. Поэтому даже тонкий и проницательный ум Бориса не в силах разгадать истинный характер Шуйского; иногда он кажется ему подозрительным: «уклончивый, но смелый и лукавый» — отзывается он о Шуйском, но В предсмертных наставлениях сыну называет именно его как наиболее подходящего советника для молодого монарха. Чтобы выказать свою мнимую преданность, Шуйский не останавливается и перед явной лестью. «Ты милостью, раденьем и щедротой усыновил сердца, своих рабов», — говорит он Борису, а на его угрозу отвечает с видом полного чистосердечия и угодливости: «Не казнь страшна; страшна твоя немилость: перед тобой дерзну ли я лукавить?» В то же время Шуйский дает понять царю, что ему прекрасно известна его тайна; для этого он так подробно рассказывает о впечатлении, которое производил вид убитого царевича, лежавшего среди растерзанных народом тел, по которым «уж тление приметно проступало». Шуйский знает, что каждое его слово острым ножом входит в душу Бориса, так что тот наконец теряет самообладание и прерывает его словами: «Довольно, удались!» Но Шуйский не может отказать себе в удовольствии с самым простосердечным видом помучить того, кого втайне презирает как «вчерашнего раба», но перед которым вынужден раболепствовать.
А кто вообще спрашивает невесту?! Мешок на голову и... фьють! Аджабраил. * А спать вы стоя будете? Нина. * А ты не путай свою личную шерсть с государственной! Аджабраил. * Аполитично рассуждаешь, клянусь, честное слово. Не понимаешь политической ситуации. Саахов. * Бамбарбия. Киргуду. - Что он сказал? - Он говорит, если вы откажетесь, они вас зарежут. Шутка! - Шутка! Балбес, Шурик, Аджабраил. * Баранов - в стойло, холодильник - в дом. Аджабраил. * Барта-барли, курзал! - Что он говорит? - Он говорит: приятного аппетита. - А-а! - Кушайте, кушайте. Бывалый, Шурик, Аджабраил. * Белая горячка. - Да, белый, горячий, совсем белый. Врач, Саахов. * Будем стараться, дорогой товарищ Аджабраил! Бывалый, Балбес и Трус. * Будешь жарить шашлык из этого невеста, не забудь пригласить. Эпизод.
Есть художники, жизнь которых несет на себе печать их необычной натуры, оригинального и самобытного отношения к миру. Даже краткая биография Николая Константиновича Рериха напоминает не просто увлекательный рассказ, а целый роман. Советский искусствовед И. Петров отмечает, что он был "замечательным живописцем, неутомимым путешественником, страстным исследователем, философом и поэтом. Он жил во Франции и Швейцарии, Бельгии и Голландии, Англии и Германии, Финляндии и США, Китае и Японии; совершил поездки на Цейлон, Филиппины и в Гонконг, последние годы жил в Индии".Не только творчество, но и сама яркая личность Н. Рериха привлекали к нему людей, еще при жизни известность его стала почти легендарной. Картины Рериха, которых насчитывается более 5000, можно найти в ведущих музеях и художественных коллекциях всего мира. В России нет музея или галереи, которые не обладали бы несколькими его произведениями. В некоторых музеях целые залы посвящены исключительно его картинам, и в честь его в Нью-Йорк-Сити в 1929 году было воздвигнуто 29-этажное здание. Кажется, первый раз в истории построен целый музей для шедевров одного художника еще при его жизни. Одной из особенностей искусства Н. Рериха, которая определяла все направления его творческих поисков, было стремление воплотить в живописи образы далекого, героического проникнуть в смысл древних преданий, передать всю поэтическую прелесть народной жизни.
Чрезвычайно ярко обрисован князь Шуйский, «лукавый царедворец», как называет его Воротынскии. Это человек умный и хитрый, склонный к интригам и проискам. С самого начала он ведет по отношению к Борису двойную игру: с одной стороны, он чрезвычайно недоволен его избранием, возмущается тем, что
Вчерашний раб, татарин, зять Малюты,
Зять палача, и сам в душе палач,
Возьмет венец и бермы Мономаха …
Шуйский даже предлагает Воротынскому волновать народ, восстанавливая его против Бориса. А с другой стороны, после избрания Годунова царем он всячески старается выказать Борису свою преданность, первый спешит сообщить ему известие о появлении Самозванца, а когда в царской думе Борис приведен в замешательство неловким предложением Патриарха, он со свойственной ему находчивостью приходит на царю и выводит его из неприятного положения. Поэтому даже тонкий и проницательный ум Бориса не в силах разгадать истинный характер Шуйского; иногда он кажется ему подозрительным: «уклончивый, но смелый и лукавый» — отзывается он о Шуйском, но В предсмертных наставлениях сыну называет именно его как наиболее подходящего советника для молодого монарха. Чтобы выказать свою мнимую преданность, Шуйский не останавливается и перед явной лестью. «Ты милостью, раденьем и щедротой усыновил сердца, своих рабов», — говорит он Борису, а на его угрозу отвечает с видом полного чистосердечия и угодливости: «Не казнь страшна; страшна твоя немилость: перед тобой дерзну ли я лукавить?» В то же время Шуйский дает понять царю, что ему прекрасно известна его тайна; для этого он так подробно рассказывает о впечатлении, которое производил вид убитого царевича, лежавшего среди растерзанных народом тел, по которым «уж тление приметно проступало». Шуйский знает, что каждое его слово острым ножом входит в душу Бориса, так что тот наконец теряет самообладание и прерывает его словами: «Довольно, удались!» Но Шуйский не может отказать себе в удовольствии с самым простосердечным видом помучить того, кого втайне презирает как «вчерашнего раба», но перед которым вынужден раболепствовать.