В литературе XX века, особенно послереволюционной, тема маленького человека надолго ушла в тень. Собственно, в литературе социалистического реализма до поры до времени и не могло возникнуть такой темы как актуальной. Во-первых, революция и последующие социалистические преобразования требовали героя не заурядного и тем более не маленького, а характеров крупных, героических. Во-вторых, сама постановка проблемы маленького человека была до известного предела чужда той идеологии, которая провозгласила социальное равенство всех людей. Поэтому в литературе 20-30-х годов к теме маленького человека обращались лишь очень немногие писатели, стоявшие тогда в основном на периферии литературного процесса. Наиболее примечательное явление этого ряда — рассказы Платонова, который как раз и сосредоточился на изображении маленького человека и его судеб в послереволюционную эпоху. Маленький человек у Платонова — это всегда своеобразный философ, стремящийся постичь суть и смысл всех вещей в природе. И хотя в постижении смысла жизни он идет нетрадиционными путями, его суждения о жизни, убеждения, к которым он приходит, зачастую очень верны. Маленький человек Платонова — это прежде всего человек труда ный как-то незаметно одухотворить все, что до труда касается. В этом одухотворенном труде герой находит и истину, и справедливость, и надежду. Герои Платонова довольно далеки от идеологических проблем, они идут своим путем, самостоятельно нащупывая правду жизни инстинктом рабочего человека. При этом Платонов показывает, что жизнь маленького человека важнее, глубиннее и, в сущности, содержательнее, чем проносящиеся на поверхности политические бури. В ту эпоху, когда сознание людей было в высшей степени политизировано, Платонов обращается к вечным проблемам бытия, которые ставят перед человеком рождение и смерть, круговорот природы, собственная душа. Сознание людей Платонова часто запутано, как запутана жизнь вокруг них, идейно-нравственный поиск не проходит гладко, но через недоумения и сомнения маленький человек все-таки приходит к некоторым бесспорным истинам, из которых важнейшая — любовь к людям, любовь к жизни, какой бы она ни была. Отсюда просветленный, оптимистический пафос лучших рассказов Платонова, таких как «Происхождение мастера» или «В прекрасном и яростном мире».
В “Горе от ума” существенно важным для развития действия оказывается и неразделенная любовь героя, и еще более — неразрешимое противоречие умного и честного героя с безумным обществом, в котором он живет. Грибоедов так говорил об этом в письме к Катенину: “…девушка, сама не глупая, предпочитает дурака умному человеку {не потому, что ум у нас грешных был обыкновенен, нет! и в моей комедии 25 глупцов на одного умного человека)”, и этот человек, разумеется, в противоречии с обществом, его окружающим, его никто не понимает, никто простить не хочет, зачем он немножко повыше прочих…” Чацкий и Молчалин примерно одного возраста, одного времени, живущие в одной стране, городе. Но насколько они различны! Чацкий — само красноречие, правдивость, ум… “Он обличитель лжи и всего, что отжило, что заглушает новую жизнь. Он требует места своему веку”, — пишет Гончаров в статье “Мильон терзаний”. Молчалин же — лицемер, подхалим-хамелеон с головы до пят. Во всем, всегда и везде мнения^ действия Чацкого и Молчалина различны, почти противоположны. Это понимает и Софья. Любя Молчалина, она в его пороках видит идеал, а в достоинствах Чацкого — недостатки: “Веселость ваша не скромна, у вас тотчас уж острота готова… Грозный взгляд, и резкий тон, и этих в вас особенностей бездна; а над собой гроза куда не бесполезна”. Молчалин же: “При батюшке три года служит, тот часто без толку сердит, а он безмолвием его обезоружит… Веселостей искать бы мог; ничуть; от старичков не ступит за порог; мы резвимся, хохочем, он с ними целый день засядет, рад не рад, играет… Конечно, нет в нем этого ума, что гений для иных, а для иных чума, который скор, блестящ и скоро опротивит, который свет ругает наповал, чтоб свет об нем хоть что-нибудь сказал; да эдакий ли ум семейство осчастливит?” Кажется, Софья чувствует, что Молчалин глуп и потому молчалив, тих, у него отсутствует свое мнение и достоинство. Но “чудеснейшего свойства он наконец: уступчив, скромен, тих. В лице ни тени беспокойства и на душе проступков никаких; чужих и вкривь и вкось не рубит, — вот я за что его люблю”. И Софья предпочитает его Чацкому. Может, ее пугает “особенностей бездна”, может быть, это обида. Ведь, уехав, Чацкий оставил девушку одну в этом безликом, сером и ничтожном мире. О том, что Чацкий — “век новый”, а Молчалин — питомец фамусовской Москвы, свидетельствуют их идеалы. Чацкий требует “службы делу, а не лицам”, не смешивать “веселье или дурачество с делом”, он тяготится среди толпы “мучителей, зловещих старух, вздорных стариков”, отказываясь преклоняться перед их авторитетом дряхлости, чинопочитания, лизоблюдства. Он “служить бы рад, прислуживаться тошно”.
