Николай Иванович Миллер – офицер с блестящим образованием, из тех, кого называли гуманитарием.
Солдат Постников – мягкосердечный человек, не мог слышать мольбы о и не оказать эту самую Он понимал, что не имеет права нарушить приказ и покинуть пост, ни при каких обстоятельствах. Слышать, как гибнет человек, тоже было выше его сил. Он предпочел уйти с поста, чтобы тонувшему.
Офицер инвалидной команды – лгун и честолюбец, вознамерившийся получить медаль за утопающего, и объявил, что он утопленника, да еще с опасностью для собственной жизни.
Подполковник Свиньин – офицер требовательный и неумолимый до жестокости. Для него на службе на первом месте была дисциплина, а потом уже все остальное. Он оберегал хорошо начатую им служебную карьеру. Свиньин понял, что Постников нарушил воинский устав. И если это дойдет до Государя, никому не сносить головы: ни офицерам, ни солдату и уже подумывал о том, к кому идти, чтобы замять дело. Солдата Постникова он все-таки приказал высечь.
Тонувший был слегка «выпимши», хотел сократить дорогу, но попал в полынью и стал тонуть. Ему было безразлично, кто его Да он от страха и темноты толком и не видел, кто ему выбраться из полыньи. Он показывал на офицера инвалидной команды.
Кокошкин – обер-полицмейстер Петербурга. О нем говорили, что он не только делает из мухи слона, но и из слона – муху. Он мог замять это дело, чтобы оно не дошло до Государя. Вопреки ожиданиям Свиньина, Кокошкин ничего не знал об утопленнике и проступке постового солдата. Обер-полицмейстер произвел собственное расследование и понял, что все само собой утряслось. Он посоветовал Свиньину забыть эту историю.
Пленные немцы строили этот квартал с любовью и отчаянием. Сначала они только боялись, ругань зависала на устах, когда охранник цеплялся взглядом и безразлично погиркував: «Шнелля, бидлото, шнелля!» Они не любили этот народ, не любили дома, которые имели здесь поставить, но как только поднялся фундамент, как то случилось с каждым кирпичом: кирпичи ласково ложились в руки, не обрывали мышцы и не царапали кожу, словно разговаривали с пленными о том, что этот дом мог бы быть их, стоять на окраине Лейпцига.