Октябрьский переворот 1917 г. круто изменил образ жизни русской интеллигенции. «Мы, литераторы и учёные, — вспоминал высланный из страны Михаил Осоргин, — за последние годы были башмачниками, торговцами, чистильщиками снега, землекопами, землепашцами, портными, чернорабочими, нищими. Философы торговали за прилавком и выносили поганые вёдра, писатели продавали селёдку и «пакеты против вшей», профессора пилили дрова и чистили картошку, адвокаты мыли солдатское бельё, артисты закапывали жмуриков, все научились таскать и мыть тюремную парашу, подтирать полы в арестантских уборных и прочищать палкой раковину - испытали всё...»
Но, несмотря на террор, на холод и голод, на отсутствие света и бумаги, литературная жизнь продолжалась. Сразу после революции, когда почти все газеты, журналы, издательства закрылись, в Москве - в Книжной лавке писателей - продавались рукописные книги. Тверскую улицу тогда называли «литературной» - здесь открылись сразу три литературных кафе, в которых подлинный поэтический огонь соседствовал с бравадой, а то и просто с пьяным угаром. В литературные клубы превратились и некоторые государственные учреждения, например Дом печати в Москве, Дом искусств в Петрограде. Это время позже называли то «устной порой», то «кафейным» периодом советской литературы.
В переломные годы возникло множество литературных объединений, школ, групп. Одни из них вроде «ничевоков», призывавших в своей декларации «ничего не печатать, ничего не писать, ничего не читать, ничего не говорить», оказались однодневками. Другие просуществовали годы. Литературные группы писателям выжить, выдержать давление власти.
В результате массовой эмиграции и насильственной высылки множество выдающихся философов, общественных деятелей, писателей оказались вне России. Те, кто остался, жили под угрозой обысков, арестов, расстрелов. В начале 20-х гг. вновь ненадолго возникли частные издательства, но уже через несколько лет они были полностью ликвидированы, а в начале 30-х гг. закрылись и немногочисленные кооперативные. Национализированные, т. е. перешедшие в государственную собственность, газеты, журналы, издательства утратили былую независимость. Всё это не могло не сказаться самым пагубным образом на уровне русской культуры и литературной полемики.
Жил-был царь Дадон. То и дело смело наносил он соседям обиды, но, став старым, захотел от ратных дел уйти на покой. Стали тут его беспокоить соседи. Никак не получалось у него охранять царство. Обратился Дадон к мудрецу. Тот вынул Золотого петушка из мешка и сказал усадить птицу на спицу. И если вокруг всё будет спокойно и мирно, то и сидеть петушок будет смирно. Если же ожидается война — петушок приподнимет гребешок, встрепенется, закричит и повернется в то место, откуда идет угроза. Поблагодарил царь, обещал исполнить любую волю мудреца. Принялся петушок охранять границы государства. Присмирели соседи. Так мирно несколько лет. Но вот закричал петушок. Царь отправил войско к востоку во главе со старшим сыном. Угомонился петушок. восемь дней, нет вестей от войска. Снова кричит петушок. Царь созывает другую рать и отправляет с ней младшего сына. Опять молчит петушок. Но вести от войска снова нет! Проходит еще восемь дней. Опять кричит петушок. Снова царь скликает рать и сам ведет ее на восток. День и ночь идут войска идут— побоища все нет. Царь приводит войско в горы и видит между высоких гор шелковый шатёр, вокруг которого лежит побитая рать. Царь Дадон спешит к шатру. Какая страшная картина! Он видит двух своих сыновей, без лат, без шеломов, с вонзенными друг в друга мечами. Вдруг шатёр распахивается… и появляется девица необычайной красоты, шамаханская царица. Глядя на нее, забыл царь о смерти своих сыновей. Взяла шамаханская царица его за руку и увела в шатер. Неделю гостил у нее Дадон. Царь с девицей отправился домой. Он увидел в толпе скопеца, который попросил подарить девицу. Но Дадон отказался. Хватил царь его жезлом по лбу; тот пал ничком и испустил дух. Дадон въезжает в город; неожиданно раздается легкий звон, петушок срывается со спицы, летит к колеснице и садится царю на темя, клюет и взвивается вверх. Тут же Дадон падает с колесницы. Вот он охнул и умер. Вдруг пропала и царица, словно ее и не было.
Октябрьский переворот 1917 г. круто изменил образ жизни русской интеллигенции. «Мы, литераторы и учёные, — вспоминал высланный из страны Михаил Осоргин, — за последние годы были башмачниками, торговцами, чистильщиками снега, землекопами, землепашцами, портными, чернорабочими, нищими. Философы торговали за прилавком и выносили поганые вёдра, писатели продавали селёдку и «пакеты против вшей», профессора пилили дрова и чистили картошку, адвокаты мыли солдатское бельё, артисты закапывали жмуриков, все научились таскать и мыть тюремную парашу, подтирать полы в арестантских уборных и прочищать палкой раковину - испытали всё...»
Но, несмотря на террор, на холод и голод, на отсутствие света и бумаги, литературная жизнь продолжалась. Сразу после революции, когда почти все газеты, журналы, издательства закрылись, в Москве - в Книжной лавке писателей - продавались рукописные книги. Тверскую улицу тогда называли «литературной» - здесь открылись сразу три литературных кафе, в которых подлинный поэтический огонь соседствовал с бравадой, а то и просто с пьяным угаром. В литературные клубы превратились и некоторые государственные учреждения, например Дом печати в Москве, Дом искусств в Петрограде. Это время позже называли то «устной порой», то «кафейным» периодом советской литературы.
В переломные годы возникло множество литературных объединений, школ, групп. Одни из них вроде «ничевоков», призывавших в своей декларации «ничего не печатать, ничего не писать, ничего не читать, ничего не говорить», оказались однодневками. Другие просуществовали годы. Литературные группы писателям выжить, выдержать давление власти.
В результате массовой эмиграции и насильственной высылки множество выдающихся философов, общественных деятелей, писателей оказались вне России. Те, кто остался, жили под угрозой обысков, арестов, расстрелов. В начале 20-х гг. вновь ненадолго возникли частные издательства, но уже через несколько лет они были полностью ликвидированы, а в начале 30-х гг. закрылись и немногочисленные кооперативные. Национализированные, т. е. перешедшие в государственную собственность, газеты, журналы, издательства утратили былую независимость. Всё это не могло не сказаться самым пагубным образом на уровне русской культуры и литературной полемики.
Объяснение: