Нужен анализ стиха
(тема, идея, образы, художественные средства)
Листопрокатный... Знаю, это слово
для многих ни о чем не говорит.
Но в жизнь мою железною основой
вошел его каленый монолит.
Взгляни, как люди здесь багроволицы
и говорят на языке немых...
И так вверху порхают крановщицы,
что даже цех качается от них!
Тут сталь на сталь — и то не одолеешь,
тут крепче стали следует стоять
и в друга нужно верить, а не веришь —
то лучше время попусту не трать...
А если вдруг ты надломился в дыме
и за бессонной тяжестью ночей
не смог увидеть клети голубыми
в янтарных стрелах солнечных лучей?
Тогда поспорить хочется с тобою!
Ты знаешь, в самой жуткой черноте
есть что-то светоносно-голубое,
подвластное уму и красоте.
И нет! Не в цехе опалились крылья...
Лучи — психологический момент.
Они видны, когда особо пыльно,
а где, скажи, сегодня пыли нет?
Но есть затоны, где не ходят ветры,
не видно лиц, и долгие часы
надменно с губ свисают сигареты,
и триумфально высятся носы,
да те, кто в мир с ухоженной бородкой
и головой в лирическом чаду
несут портфели, взгруженные водкой,
солидно отдуваясь на ходу.
Таким в лучах не предложу купаться,
рубах красивых пачкать не возьмусь,
но горько, что у песенных акаций
они слезливо говорят про Русь.
“Повесть о капитане Копейкине” внутри поэмы - не эпизод, а так называемая вставная конструкция, то есть самостоятельное произведение, с определенной целью вставленное автором в другое повествование. Вставка “режет по живому”, резко отвлекая читателя от главного сюжета и переключая его внимание на другой, нарушая целостность восприятия.
Возможно, поэтому вставные конструкции встречаются весьма редко: помимо “Повести о капитане Копейкине” можно назвать еще “Легенду о Великом Инквизиторе” из романа Ф. М. Достоевского “Братья Карамазовы”. Но, очевидно, автор сознательно идет на риск отвлечь внимание читателя от основного повествования, используя такой рискованный художественный прием, как вставная конструкция.
Что же побудило Гоголя поместить в текст “Мертвых душ” вполне самостоятельное произведение, каков был замысел и как он исполнен автором? Получить ответ на этот вопрос можно, проанализировав “Повесть о капитане Копейкине”.
Повесть появляется в поэме совершенно неожиданно, едва ли не в форме анекдота, забавного недоразумения. Прослышав об афере Чичикова с мертвыми душами, чиновники губернского города N строят различные предположения о том, кто же такой Павел Иванович. “Вдруг почтмейстер, остававшийся несколько минут погруженным в какое-то размышление, вследствие ли внезапного вдохновения, осенившего его, или чего иного, вскрикнул неожиданно: "Это, господа, сударь мой, не кто иной, как капитан Копейкин! "
Свой рассказ почтмейстер предваряет репликой о том, что “это, впрочем, если рассказать, выйдет презанимательная для какого-нибудь писателя в некотором роде целая поэма”. Этой репликой Гоголь прямо указывает на то, что далее последует самостоятельное, не связанное с историей о мертвых душах повествование. Сюжет “Повести о капитане Копейкине”, занявшей в поэме всего шесть страниц, прост и одновременно энергичен, события следуют одно за другим, готовя неожиданную развязку.
Рассказ о том, как капитан Копейкин, потерявший на войне с французами руку и ногу и не имеющий средств к существованию, пытался получить от государства, промаялся в приемной вельможи-генерала в безнадежном ожидании царской милости, стремясь настоять на своем праве получить положительную “резолюцию” и как он был выслан по месту жительства, заканчивается сообщением о лесной шайке разбойников, чьим атаманом был никто иной. , как сам капитан Копейкин.
Центральное место в сюжете занимает описание бесконечных посещений капитаном приемной вельможи, первое из которых сопровождалось “чуть ли не восторгом” от сознания близости заслуженного “пенсиона”, а последнее имело следствием непреклонное решение самому найти “средств себе”, о которых и сообщает почтмейстер.
В “Повести о капитане Копейкине” использованы и другие элементы композиции. Гениальный мастер портрета, Гоголь полностью игнорирует этот художественный прием (описания увечий Копейкина служат иной цели) . Зато подробно и гротескно описывается швейцар: “Один швейцар уже смотрит генералиссимусом: вызолоченная булава, графская физиогномия, как откормленный жирный мопс какой-нибудь; батистовые воротнички, канальство! ”.
У Копейкина нет имени и отчества, а чиновник остался вовсе безымянным. Более того, этот “государственный человек” именуется то “генерал-аншефом”, то “начальником”, то “вельможей”, то “министром”. И становится ясным, что автор и отсутствием портрета, и недомолвками насчет имен, и произвольным перебором должностей “сановника” (еще один ранг) добивается максимального обобщения частного случая.
Гоголь в “Повести о капитане Копейкине” совершенно отказался от лирических отступлений. Задача автора - обобщить факты и подать их как "великую правду о российской жизни".