В шестой главе, где будет получено известие о взятии Пугачевым Нижне- Озерной крепости, расположенной неподалеку от Белогорской, и потому капитан Миронов примет решение отправить дочь в Оренбург, сама возможность разлуки, кажется, потрясла влюбленных не меньше, чем весть о приближении Пугачева. «Я нарочно забыл свою шпагу и воротился за нею: я предчувствовал, что застану Марью Ивановну одну. В самом деле, она встретила меня в дверях и вручила мне шпагу. «Прощайте, Петр Андреич! — сказала она мне со слезами. — Меня посылают в Оренбург. Будьте живы и счастливы; может быть, Господь приведет нас друг с другом увидеться; если ж нет…» Туг она зарыдала. Я обнял ее. «Прощай, ангел мой, — сказал я, — прощай, моя милая, моя желанная! Что бы со мной ни было, верь, что последняя моя мысль и последняя молитва будет о тебе!» Маша рыдала, прильнув к моей груди». Впрочем, главу VI Гринев назвал «Пугачевщина» и посчитал необходимым хотя бы одним абзацем объяснить, откуда свалилась на Россию страшная беда. Полудикие народы, не так давно признавшие владыкой над собой русскою царя, еще не привыкли к российским законам, часто их нарушали и выходили из повиновения. Чтобы удержать их в нем, было построено немало крепостей, защиту которых доверили немногочисленным гарнизонам, состоявшим из русских солдат и издавна живущих на яицких берегах казаков. Но казаки и сами любили вольницу и ответили в 1772 году генералу Траубенбергу на меры по наведению порядка, предпринятые в их войске, сильным волнением. Бунтовщики убили Траубенберга и были усмирены «картечью и жестокими наказаниями». Погашенный бунт оказался, однако, подобен тлеющему костру, о чем свидетельствовал, в частности, зловещий, зашифрованный для посторонних ушей диалог двух казаков во второй главе «Капитанской дочки» — хозяина постоялого двора и того черного мужика, который сумел вывести Петрушу из буранной мглы. Уже этот диалог показывал, что раздуть костер Пугачеву труда не составит: слишком памятны для казаков были жестокие наказания. А уж полудикие народы рады были поучаствовать в любых беспорядках. Увы, инерция идеологического противопоставления, в данном случае Пушкина и его героя, дает о себе знать и в постсоветских работах, по- прежнему весьма осложняя для читателя путь к постижению пушкинского замысла.
А. С. Пушкин обращался к личности Пугачева дважды: когда работал над документальной "Историей пугачевского бунта" и когда писал "Капитанскую дочку". Повесть была написана в 1836 году, а "Историю" Пушкин закончил на два года раньше. Поэт работал по высочайшему разрешению в закрытых архивах, внимательно изучил документы, относящиеся к пугачевскому бунту. Емельян Пугачев в "Капитанской дочке" — человек неоднозначный, но, несомненно, неординарный. Отношение Пушкина к стихийным народным восстаниям было сложным. Горькие слова ("Не приведи господь видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный") стоят многих томов исследований, посвященных славянскому менталитету. Пушкин прозорливо указал на две характерные черты крестьянских движений: отсутствие долговременной цели и звериную жестокость. Бесправие, неразвитость, убогая жизнь не могут породить организованного, планомерного сопротивления. Вожаки народа отличаются предприимчивостью, широтой характера, бесстрашием. Таков пушкинский Пугачев, провозгласивший себя Петром III. Когда его предупреждают, что на бунтовщиков нацелены пушки, он насмешливо отвечает: "Разве пушки на царей льются?" Он притягивает любовь народа своим буйством и удалью, а больше всего — мечтой о свободе. Не зря открываются навстречу его войску ворота крепости. А рядом с этим — жестокость, массовые казни, часто бессмысленные. "Вором и разбойником" называет его комендант крепости Миронов. Ему присущи черты авантюриста. Он не обманывает себя, хотя лукавит с окружающими, называя себя царем. А Гриневу, который глубже всех его понял, говорит: "Гришка Отрепьев над Москвой ведь царствовал". От волжского разбойника у Пугачева яркий, иносказательный, пересыпанный намеками, прибаутками и баснями язык. Больше всего же в нем привлекает могучая вольная натура, которой тесно в том "мундире", в который его одела судьба. Рассказывая Гриневу об орле и вороне, он выдает свое сокровенное желание: прожить жизнь хоть короткую, но яркую, не "питаясь мертвечиной", а "напившись живой крови". Реальный Пугачев был страшнее. Он мог приказать повесить "поближе к звездам" мирного астронома Ловица, мог отдать на расправу любовницу Елизавету Харлову и ее семилетнего брата, повелеть тайно удавить близкого друга и соратника Лысова после пьяной ссоры. Схваченный, Пугачев молит Екатерину II о помиловании. Когда граф Панин назвал его вором, Пугачев ответил: "Я не ворон, я вороненок; ворон еще летает". Панин в кровь разбил ему лицо и вырвал клок бороды. А Пугачев... опустился на колени и стал просить о помиловании. В народе все равно осталась яркая память о Пугачеве-освободителе. Когда он сидел в клетке, солдаты кормили его из рук. Простые люди приводили детей, чтобы те запомнили: они видели Пугачева. Разбойник или освободитель, Пугачев был народным героем. Только такого героя и мог породить в то время российский народ.
известие о взятии Пугачевым Нижне-
Озерной крепости, расположенной
неподалеку от Белогорской, и потому
капитан Миронов примет решение
отправить дочь в Оренбург, сама
возможность разлуки, кажется,
потрясла влюбленных не меньше, чем
весть о приближении Пугачева. «Я
нарочно забыл свою шпагу и
воротился за нею: я предчувствовал,
что застану Марью Ивановну одну. В
самом деле, она встретила меня в
дверях и вручила мне шпагу.
«Прощайте, Петр Андреич! — сказала
она мне со слезами. — Меня посылают
в Оренбург. Будьте живы и счастливы;
может быть, Господь приведет нас друг
с другом увидеться; если ж нет…» Туг
она зарыдала. Я обнял ее. «Прощай,
ангел мой, — сказал я, — прощай, моя
милая, моя желанная! Что бы со мной
ни было, верь, что последняя моя
мысль и последняя молитва будет о
тебе!» Маша рыдала, прильнув к моей
груди».
Впрочем, главу VI Гринев назвал
«Пугачевщина» и посчитал
необходимым хотя бы одним абзацем
объяснить, откуда свалилась на
Россию страшная беда. Полудикие
народы, не так давно признавшие
владыкой над собой русскою царя, еще
не привыкли к российским законам,
часто их нарушали и выходили из
повиновения. Чтобы удержать их в
нем, было построено немало
крепостей, защиту которых доверили
немногочисленным гарнизонам,
состоявшим из русских солдат и
издавна живущих на яицких берегах
казаков. Но казаки и сами любили
вольницу и ответили в 1772 году
генералу Траубенбергу на меры по
наведению порядка, предпринятые в
их войске, сильным волнением.
Бунтовщики убили Траубенберга и
были усмирены «картечью и
жестокими наказаниями».
Погашенный бунт оказался, однако,
подобен тлеющему костру, о чем
свидетельствовал, в частности,
зловещий, зашифрованный для
посторонних ушей диалог двух казаков
во второй главе «Капитанской дочки»
— хозяина постоялого двора и того
черного мужика, который сумел
вывести Петрушу из буранной мглы.
Уже этот диалог показывал, что
раздуть костер Пугачеву труда не
составит: слишком памятны для
казаков были жестокие наказания. А
уж полудикие народы рады были
поучаствовать в любых беспорядках.
Увы, инерция идеологического
противопоставления, в данном случае
Пушкина и его героя, дает о себе знать
и в постсоветских работах, по-
прежнему весьма осложняя для
читателя путь к постижению
пушкинского замысла.