Жили-были три весёлых охотника: дядя Ваня, дядя Федя да дядя Кузьма. Вот пошли они в лес. Ходили, ходили, много разных зверушек видели, но никого не убили. И решили устроить привал: отдохнуть, значит. Уселись на зелёной лужайке и стали рассказывать друг другу разные интересные случаи. Первым рассказал охотник дядя Ваня.
— Вот послушайте,— сказал он.— Давно это было. Пошёл я как-то зимою в лес, а ружья у меня в ту пору не было: я тогда маленький был. Вдруг смотрю — волк.
Огромный такой. Я от него бежать.
А волк-то, видать, заметил, что я без ружья. Как побежит за мной! «Ну,— думаю,— не удрать от него мне». Смотрю — дерево. Я на дерево. Волк хотел цапнуть меня, да не успел.
Только штаны сзади зубами порвал. Залез я на дерево, сижу на ветке и трясусь от страха. А волк сидит внизу на снегу, поглядывает на меня и облизывается. Я думаю: «Ладно, посижу здесь до вечера. Ночью волчишка заснёт, я от него удеру».
К вечеру, однако, ещё один волк пришёл. И стали они меня вдвоём караулить. Один волк спит, а другой стережёт, чтоб я не сбежал.
Немного погодя пришёл третий волк. Потом ещё и ещё. И собралась под деревом целая волчья стая. Сидят все да зубами щёлкают на меня. Ждут, когда я свалюсь к ним сверху. Под утро мороз ударил.
Градусов сорок. Руки-ноги у меня закоченели. Я не удержался на ветке. Бух вниз! Вся волчья стая как набросится на меня!
Что-то как затрещит! «Ну,— думаю,— это кости мои трещат». А оказывается, это снег подо мной провалился.
Я как полечу вниз и очутился в берлоге. Внизу, оказывается, медвежья берлога была. Медведь проснулся, выскочил от испуга наружу, увидел волков и давай их драть. В одну минуту разогнал всех волчишек. Я осмелел, потихоньку выглянул из берлоги.
Смотрю: нет волков — и давай бежать. Прибежал домой, еле отдышался.
Ну, моя маменька дырку на штанах зашила, так что совсем незаметно стало. А папенька, как узнал про этот случай, так сейчас же купил мне ружьё, чтоб я не смел без ружья по лесу шататься. Вот и стал я с тех пор охотник. Дядя Федя и дядя Кузьма посмеялись над тем, как дядя Ваня напугался волков.
А потом дядя Федя и говорит: — Я раз тоже в лесу напугался медведя. Только это летом было. Пошёл я однажды в лес, а ружьё дома забыл. Вдруг навстречу медведь. Я от него бежать.
А он за мной. Я бегу быстро, ну, а медведь ещё быстрей. Слышу, уже сопит за моей спиной. Я обернулся, снял с головы шапку и бросил ему. Медведь на минутку остановился, обнюхал шапку и опять за мной.
Чувствую —опять настигает. А до дому ещё далеко.
Снял я на ходу куртку и бросил медведю. Думаю: хоть на минуточку задержу его. Ну, медведь разодрал куртку, видит — ничего в ней съедобного. Снова за мной.
Чем достигается это впечатление изменчивости ритма? Во-первых, тут имеет значение сам размер, которым написано стихотворение : при постоянном расположении первого и третьего ударений второе падает то на четвертый, то на пятый слог. Тему весны можно передать, разумеется, любым метром. Тютчевское "Люблю грозу в начале мая..." написано, например, ямбом. Однако кажется, что в данном случае никакой другой размер не был бы столь же уместен, как этот своеобразный дольник. Во-вторых, почти в каждой строфе есть строка, выпадающая и из этого весьма свободного и подвижного размера (такова, скажем, заключительная строка первого четверостишия). Впечатление неустойчивости ритма дополняют вариации в рифмовке: в первой строфе дактилическое окончание чередуется с женским, тогда как в остальных строфах - с мужским, а последняя строфа представляет собой вместо четверостишия пятистишие с соответствующим усложненным порядком рифмовки. Под стать здесь и самые рифмы прихотливые ассонансы вместо точных созвучий.