Природа
Удивительная, красивая.
Окружает, бережётся, сохраняется.
Материальный мир Вселенной.
Человек
Объяснение:
В ходе знаменательных исторических событий Отечественной войны тысяча восемьсот двенадцатого года наиболее полно, по мнению Толстого, раскрываются особенности нашего национального характера добро и правда» в сочетании с подлинным героизмом, незаметным и естественным, как сама жизнь, - вот те замечательные качества, которые проявляются и в боях за родину, и в солдатских буднях, и в перерывах между боями, и в отношениях русских воинов друг к другу и к врагу. Именно в годину всенародного бедствия обнажаются все лучшие национальные черты русского человека. А в трудных, экстремальных ситуациях острее видятся различия между людьми: одни лишь мнят себя патриотами и громко кричат о любви к Отечеству, другие – патриоты по сути – отдают жизнь во имя общей победы. Первые – люди, преданные родине и народу, вторые – карьеристы, «маленькие наполеоны», чуждые интересам своей страны.
Изображая войну, Толстой выделяет не скачущих воинов с развёрнутыми знамёнами и их мудрых полководцев, не парад, не блеск побед, а военные будни рядовых солдат, их повседневный тяжкий труд. Он раскрывает внутренний мир обыкновенного человека обладающего неповторимой индивидуальностью, привлекающего своей душевной красотой. Писатель утверждает, что от воли и усилий массы таких людей зависит ход исторических событий. Вспомним главы, посвящённые Шенграбенскому сражению. Перед нами расстроенные пехотные полки, растерянные солдаты. Их нравственное колебание, решающее участь сражение, готово разрешиться в пользу страха. Но тут на выручку приходит скромный, незаметный Тимохин. И не численное превосходство, не стратегические планы мудрых полководцев, а воодушевление ротного, увлекшего за собой солдат, влияет на ход сражения. « Тимохин с таким отчаянным криком бросился на французов и с такою безумною и пьяною решительностью, с одной шпажкой, набежал на неприятеля, что французы, не успев опомниться , побросали оружие и побежали». Здесь автор показывает героизм человека, которого никто не считает героем, который и сам меньше всего думает о своём героизме. Но недаром Кутузов запоминает Тимохина и называет его во время смотра в Браунау «измайловским товарищем», «храбрым офицером».
Используя приём антитезы, писатель показывает нам верных сынов отечества и лжепатриотов , думающих только о своей корысти. Толстой противопоставляет народную Россию «огромному, блестящему и беспокойному» миру придворных вельмож, военных интриганов, глубоко равнодушных к судьбам родины и своего народа. Даже Бородинское сражение для них «только такая минута, в которую можно подкопаться под врага и получить лишний крестик или ленточку». Мы видим, какая пропасть отделяет петербургские салоны, двор, аристократию от народной жизни. Этим « трутням» не дано осознать ту опасность, которая угрожает стране, народу и им самим. Граф Растопчин, например, расклеивает по Москве глупые «афишки», призывая жителей города не оставлять столицы. Его самомнение огромно: ему кажется, что он управляет действиями людей, руководит их настроением посредством своих воззваний. Но они написаны языком, который народ не понимает и даже презирает. Таковы люди, сами непричастные к ведению войны. Однако ещё более омерзительную картину представляют собой те, кто использует войну как средство наживы. Вспомним Берга, который в минуты всеобщего смятения ищет случая поживиться, он озабочен поиском «шифоньерки из красного дерева». И вот из такого высшего света приезжает в действующую армию «золотая молодёжь» , приезжает за чинами и орденами, пополняя ряды «военных трутней». Их формальное присутствие на поле битвы, их чудовищный деспотизм по отношению к рядовым солдатам можно расценивать как настоящее преступление. Даже накануне Бородинского сражения офицеры штаба обеспокоены не столько будущим его результатом, сколько заботами о своих наградах. Они внимательно следят за флюгером царской милости.
Мальчик в белой рубашке
В засушливое лето тридцать третьего года рано вызорились, начали переспевать и осыпаться хлеба. Население нашей деревни почти поголовно переселилось на заимки - убирать не везде убитую зноем рожь и поджаристую низкорослую пшеницу с остистым колосом, уцелевшую в логах и низинах. Улицы села обезлюдели. По ним беспризорно бродили мослатые телята, сипло блажили ссохшимися глотками плохо продоенные детишками и старухами коровы, вяло пурхались в пыли курицы, сохранившиеся в некоторых домах, и выли за околицей одичавшие собаки.
Верстах в шести от села, на Фокинском улусе, страдовала и моя старшая тетка, оставив дома ребятишек: Саньку, Ванюху и Петеньку. Саньке весною пошел седьмой год, у Ванюхи на исходе шестой, а Петеньке и трех еще не минуло.
Вот эта-то компания, задичавшая без взрослого присмотра и стосковавшаяся по родителям, решила податься на пашню, к матери. У мужчин такого возраста колебаний, как известно, не бывает, и коли они что замыслили, то уж непременно и осуществят.
Каким образом троица эта шла, где сил набралась и бесстрашия - объяснить трудно. Может, и впрямь всевышний ей пособил добраться до места, а скорее всего - смекалка деревенских детей, сызмальства привыкших жить своим трудом и догадливостью. На пути мальчишки преодолели горную речку, пусть и мелкую, но с завалами; затем - таежную седловину с каменными останцами и горбатииами, пока скатились по обвальному спуску в ущелье, где нет воды, но дополна раскаленного, острого камешника, принесенного потоками во время дикого вешневодья. Они миновали раскаленное ущелье, уморившее в камнях траву и все живое, кроме змей и ящерок, и ниточка дороги, разматываясь, привела их на убранные покосы, затем - в пыльные, проплешисто зажелтевшие овсы.
Долго еще оборачивались ребятишки назад, на тайгу, на ущелье, радуясь тому, что выбрались они на свет, и хотя их мучил зной, идти сделалось веселей. И они добрались-таки до заимки, попили студеной водицы, заботливо охлопали пыль с головы и с рубахи младшего братишки, присели отдышаться в холодке, под навесом, крытым чапыжником и соломой, да и задремали.
Очень устали Санька и Ванюха - поочередно несли в гору Петеньку на закукорках. А он такой тяжелый - долго грудь тянул, вот и набузовался пузан молочком-то мамкиным. Ближе к заимке, когда Петенька начал садиться в пыль и хныкать, отказываясь следовать дальше, мальчишки увлекали его разными штуковинами, виднеющимися впереди: то суслика показывали, попиком стоящего у норы, то пустельгу, парящую над сухо шелестящим лугом, то дымящуюся в скалистом провале чистоводную Ману-реку, в которой сколько хочешь холодной-прехолодной, сладкой-пресладкой воды, и надо только ноги переставлять, как сей же момент окажешься на берегу, и попьешь, и побрызгаешься.
Но настала пора, когда ребенок вовсе выбился из сил и никакие уговоры и заманивания на него не действовали. Он плюхнулся на дорогу решительно и молча. И тогда смекалистые парнишки употребили последнее средство: они показывали ему на желто скатывающуюся с крутого косолобка полосу, где виднелись работающие люди: «Мама там. Она теплую шанежку и шкалик молочка Петеньке припасла».
Петенька сразу этому поверил, слюну сглотнул, поднялся, дал братьям руки и, с трудом переставляя разбитые ноги, двинулся к Фокинскому улусу.
Забыли братья свой обман, а Петенька помнил и про маму, и про шанежку, и про шкалик с молоком, и когда братья сморенно заснули под навесом, он вышел за ворота заимки и, подрубив ладошкой ослепляющий свет закатывающегося к вечеру солнца, потащился к желтой полосе, где и в самом деле жала рожь и вязала снопы его мать.
Не ведала, не знала она, что явились самовольно на заимку ее сыновья-разбойники и младшенький к ней потопал. И притопал бы, да попал он в водомоину, что тянулась вдоль дороги. В рытвине той было мягко ногам - песок в ней и галька мелкая. Чем выше подымалась водомоина, тем уже и глубже делалась она, и по подмытому ли, обвалившемуся закрайку, по вешнему ли желобку, пробитому снеговицей к придорожной канаве, Петенька убрел от дороги. Не угодил он на расплеснувшуюся по горному склону полоску жита, где до звона в голове, пропеченная солнцем, оглохшая от усталости, хрустко резала серпом ржаные стебли его мать, а в узелке под кустиком и в самом деле хранилась припасенная Петеньке картовная шанежка и кринка пахучей лесной клубники, утром, по росе, набранной.
Скорей бы упряг одолеть, скорей бы солнце закатилось - и она с поля напрямки побежит в село через гору - гостинец ребятишкам принесет. То-то радость будет! Как-то они там, соловьи-разбойники? Не подожгли бы чего. В реке не утонули бы…
Природа
красивая, прекрасная
Растет, живет, обитает
Природа- это часть нас
Животные