Всякий раз, когда рассказчик спускался с угора (холма) на луг, он как бы снова попадал в свое далекое детство – в мир пахучих трав, стрекоз, бабочек и, конечно же, лошадей, которые паслись на привязи, каждая около своего кола. Он частенько брал с собой хлеб и угощал лошадей, а если хлеба не было, все равно останавливался возле них, ласково поглаживал, трепал по теплым бархатным губам. Лошади волновали его, но чаще вызывали чувство жалости и какой-то непонятной вины перед ними. Конюх Миколка, вечно пьяный, иногда сутками не заявлялся к ним, и лошади стояли голодные, изнывая от жажды, страдая от гнуса, который тучами вился над ними. На этот раз человек не шел, а бежал к лошадям, потому что увидел среди них свою любимицу Рыжуху, лошадку некрупную, неказистую, но очень выносливую и какую-то особенно чистую, аккуратную, с живым, веселым характером. Обычно она радостно встречала его, но в этот день стояла около кола неподвижно, окаменело, даже от угощения отвернула голову. Человек схватил ее за челку, притянул к себе и, потрясенный, увидел… слезы. Большие лошадиные слезы. “Рыжуха, Рыжуха, что с тобой?” И она поведала, что у них (лошадей) был спор о жизни, лошадиной жизни, разумеется. Рыжуха сказала, что было время, когда лошадей любили и холили, жалели и берегли. Сотоварищи подняли ее на смех. Говоря об этом, кобылка снова расплакалась. Человек насилу успокоил ее. И вот что она рассказала. На дальнем покосе, где она работала (а труд был каторжный), Рыжуха ходила в упряжке с одной старой кобылой, которая старалась подбодрить напарницу своими песнями. Из этих песен Рыжуха узнала про времена, когда лошадей называли кормилицами, холили и ласкали, вкусно кормили, украшали лентами. Слушая песни Забавы (так звали старую лошадь), ее напарница забывала о жаре, о тяжелой косилке, которую тащила, про удары злого мужика. Рыжухе не верилось, что было оно, беспечальное лошадиное житье, на Забава уверяла, что в песнях все правда, их пела ей еще мать. А мать их слышала от своей матери. Когда лошадей вывели на луг. Рыжуха стала не п. песни старой кобылы, но на нее закричали: “Вранье нее что!.. 11е растравляй нам душу. И так тошно”. И теперь лошадка с надеждой и мольбой обратилась к человеку: “Скажите, были такие времена, когда нам, лошадям, жилось хорошо?” Рассказчик не выдержал ее прямого, честного взгляда, отвел глаза в сторону. И тут ему показалось, что все лошади смотрят на него, ждут ответа. Неизвестно, сколько времени продолжалась эта молчаливая пытка, но человек весь взмок. Он знал, что правду говорила старая кобыла. Да, были такие времена, и совсем недавно, когда лошадью дышали, скармливали ей самый лакомый кусок, а то и последнюю краюху хлеба, всей семьей встречали ее после работы, и сколько ласковых слов выслушала она, с какой любовью ухаживали за ней, водили на водопой, скребли, чистили. Лошадь была сокровищем, надеждой и опорой крестьянской семьи. А как веселились в праздники! Как бесшабашны, как прекрасны были русские гулянья на лошадях в Масленицу. Нигде больше такого не увидишь. “Все преображалось, как в сказке. Преображались мужики и парни… преображались лошади. Эх, гулюшки, эх, родимые! Не подкачайте! Потешьте сердце молодецкое!.. Радугами плясали в морозном воздухе цветастые, узорчатые дуги… и колокольцы, колокольцы – услада русской души”. Первой игрушкой крестьянского сына был деревянный конь, про сивку-бурку пела ему мать, конской подковой – символом счастья – встречало в деревне каждое крыльцо. “Все – конь, все – от коня: вся жизнь крестьянская, с рождения до смерти”. Стоит ли удивляться, что из-за коня, из-за кобылы вскипали страсти в первые колхозные годы. У конюшни толклись с утра до ночи, присматривались каждый к своей лошади, ругали конюхов за нерадивость. Ведь мужики всю жизнь кормились от лошади. Рассказчик вспоминает, как давно, еще до войны, не мог спокойно пройти мимо своего Карька, который, как солнце, освещал всю жизнь их многодетной семьи. В сорок седьмом вернулся он в деревню. Голод, разор, запустение. И сразу вспомнился Карько. Конюх-старик ответил ему, что нет уже Карька. Богу душу отдал в самый День Победы.
Лет сорок тому назад, в С.-Петербурге на Васильевском Острове, жил-был содержатель мужского пансиона. В числе тридцати или сорока детей, обучавшихся в том пансионе, находился один мальчик, по имени Алеша, которому тогда было не более 9 или 10 лет. Родители его, жившие далеко-далеко от Петербурга, года за два перед тем привезли его в столицу, отдали в пансион и возвратились домой, заплатив учителю условленную плату за несколько лет вперед. Алеша был мальчик умненький, миленький, учился хорошо, и все его любили и ласкали.
Дни учения для него проходили скоро и приятно, но когда наставала суббота и все товарищи его спешили домой к родным, тогда Алеша горько чувствовал свое одиночество. Алеша кормил курочек, которые жили около забора в нарочно для них выстроенном домике и целый день играли и бегали на дворе. Особенно любил черную хохлатую, названную Чернушкою. Чернушка была к нему ласковее других.