Фамилию этого самородка и крестьянского поэта я в точности не запомнил. Кажется – Овчинников. А имя у него было Иван Филиппович.
Приходил Иван Филиппович ко мне три раза в неделю. Потом стал ходить ежедневно.
Дела у него были ко мне несложные. Он тихим, как у таракана, голосом читал свои крестьянские стишки и по возможности скорей, пристроить их по знакомству в какой-нибудь журнал или в газетку.
– Хотя бы одну штуковину напечатали, – говорил Иван Филиппович. – Охота посмотреть, как это глядит в печати.
Иногда Иван Филиппович присаживался на кровать и говорил, вздыхая:
– К поэзии, уважаемый товарищ, я имею склонность, прямо скажу, с издетства. С издетства чувствую красоту и природу… Бывало, другие ребята хохочуть, или рыбку удють, или в пятачок играють, а я увижу, например, бычка или тучку и переживаю… Очень я эту красоту сильно понимал. Тучку понимал, ветерок, бычка… Это все я, уважаемый товарищ, очень сильно понимал.
Несмотря на понимание бычков и тучек, стишки у Ивана Филипповича были весьма плохие. Надо бы хуже, да не бывает. Единственно подкупало в них полное отсутствие всяких рифм.
– С рифмами я стихотворения не пишу, – признавался Иван Филиппович. – Потому с рифмами с этими одна путаница выходит. И пишется меньше. А плата все равно – один черт, что с рифмой, что без рифмы. Первое время я честно ходил по редакциям и предлагал стишки, но после и ходить бросил – не брали…
Иван Филиппович приходил ко мне рано утром, садился на кровать и спрашивал:
– Ну как? Не берут?
– Не берут, Иван Филиппович.
– Чего ж они говорят? Может, они, как бы сказать, в происхождении моем сомневаются? То пущай не сомневаются – чистый крестьянин. Можете редакторам так и сказать: от сохи, дескать. Потому кругом крестьянин. И дед крестьянин, и отец, и которые прадеды были – все насквозь крестьяне. И женились Овчинниковы завсегда на крестьянках. Ей-богу. Бывало даже смех вокруг стоит – «да чего вы, говорят, Овчинниковы, все на крестьянках женитесь? Женитесь, говорят, на других…» «Нету, говорим, знаем, что делаем». Ей-богу, уважаемый товарищ. Пущай не сомневаются…
– Да не в том дело, Иван Филиппович. Так не берут. Не созвучно, говорят, эпохе.
– Ну, это уж они тово, – возмущался Иван Филиппович. – Это-то не созвучные стихотворения? Ну, это они объелись… Как это не созвучные, раз я с издетства природу чувствовал? И тучку понимал, бычка… За что же, уважаемый товарищ, не берут-то? Пущай скажут. Нельзя же голословно оскорблять личности! Пущай хотя одну штуковину возьмут.
Натиск поэта я стойко выдерживал два месяца.
Два месяца я, нервный и больной человек, отравленный газами в германскую войну, терпел нашествия Ивана Филипповича из уважения к его происхождению. Но через два месяца я стал сдавать.
И, наконец, когда Иван Филиппович принес мне большую поэму или балладу, черт ее разберет, я окончательно сдал.
– Ага, – сказал я, – поэмку принесли?
– Поэмку принес, – добродушно подтверждал Иван Филиппович, – очень сильная поэмка вышла… Два дня писал… Как прорвало. Удержу нет…
– С чего бы это?
– Да уж и не знаю, уважаемый товарищ. Творчество нашло. Пишешь и пишешь. Руку будто кто водит за локоть. Вдохновенье…
– Вдохновенье! – сказал я. – Стишки пишешь… Работать нужно, товарищ, вот что! Дать бы тебе камни на солнцепеке колоть, небось бы…
Иван Филиппович оживился и Дайте, – сказал он. – Если есть, то дайте и умоляю. Потому до крайности дошло. Второй год без работы пухну. Хотя бы какую работишку найти…
– То есть как? – удивился я. – А поэзия?
– Какая поэзия, – сказал Иван Филиппович тараканьим голосом. – Жрать надо… Поэзия!.. Не токо поэзия, я, уважаемый товарищ, черт знает на что могу пойти… Поэзия…
Иван Филиппович решительным тоном занял у меня трешку и ушел.
А через неделю я устроил Ивана Филипповича курьером в одну из редакций. Стишки он писать бросил.
Нынче ходит ко мне бывший делопроизводитель табачной фабрики – поэт от станка.
Да что я – биржа труда, что ли?
Он умеет обнаружить в обыденном характере прорастающее в нем типизирующее начало. Его правда не бывает книжной, она выстрадала, она возникла как итог его жизни.
Исследуя как художник новые социальные явления, Шукшин протаптывал свою
тропу в искусстве и обращался к неизведанным пластам жизни. Это - обычная
жизнь обыкновенных людей. Социальные конфликты занимают Шукшина прежде
всего с их нравственной стороны. Например, как слепой старик мог "сердцем" рассмотреть камушек, поданной ему девушкой.. . Художник с глубоким интересом вглядывается
в индивидуальную психологию героя. Одна из главных его тем - тема подлинных и мнимых нравственных ценностей, тема правды и фальши в человеческих отношениях. Для его
творчества характерна постановка сложных этических проблем. Именно таков его рассказ "Солнце, старик и девушка"...Старик имел все. Но ему не хватало душевного тепла, ласки Внуки давно разъехались, сын и невестка только терпели его Единственно согрело его солнышко, да разговор с городской художницей... Всего 2-3 дня - а девушка привязалась к старику, он был ей интересен Она почувствовала боль, когда узнала о его смерти. . Именно смертью старика и заканчивается рассказ Шукшина. Умудренно-спокойное принятие смерти как неизбежности, завершающий путь человека, народного в своей основе пронизывает рассказ.
Шукшин хотел видеть человека прекрасным во всех его проявлениях - в труде, в высоте духовных и нравственных запросив, в добром внимании к окружающим людям, в сопричастности к большому миру. И все свое хотение он выражал в своих рассказах, и именно потому его рассказы глубоко нравственны.
Сравнительная характеристика Обломова и Штольца в романе Гончарова «Обломов» дается самим автором и наиболее примечательна при сопоставлении их портретных характеристик, а также характеров. Илья Ильич – мягкий, тихий, добрый, мечтательный, рефлексирующий увалень, который любое свое решение принимает по велению сердца, даже если разум приводит героя к обратным выводам. Внешность интровертного Обломова полностью соответствует его характеру – его движения мягкие, ленивые, округлые, а образу присуща чрезмерная изнеженность, не характерная для мужчины.Штольц же, как внутренне, так и внешне, совершенно не похож на Обломова. Главным в жизни Андрея Ивановича является рациональное зерно, во всех делах он полагается только на разум, тогда как веления сердца, интуиция и сфера чувств для героя не только представляют собой нечто второстепенное, но и недоступны, непонятны его рациональным размышлениям. В отличие от «обрюзгшего не по годам» Обломова, Штольц словно состоит из «костей, мускулов и нервов». Его жизнь – стремительная гонка вперед, важным атрибутом которой являются постоянное саморазвитие личности и непрерывный труд. Образы Обломова и Штольца словно являются зеркальным отражением друг друга: деятельный, экстравертный, успешный в обществе и на карьерном поприще Штольц противопоставляется ленивому, апатичному, не желающему ни с кем общаться, а уж тем более снова выходить на службу, Обломовым.