Александр Пушкин «Письмо Онегина к Татьяне» Предвижу все: вас оскорбит Печальной тайны объясненье. Какое горькое презренье Ваш гордый взгляд изобразит! Чего хочу? с какою целью Открою душу вам свою? Какому злобному веселью, Быть может, повод подаю!
Случайно вас когда-то встретя, В вас искру нежности заметя, Я ей поверить не посмел: Привычке милой не дал ходу; Свою постылую свободу Я потерять не захотел. Еще одно нас разлучило... Несчастной жертвой Ленский пал... Ото всего, что сердцу мило, Тогда я сердце оторвал; Чужой для всех, ничем не связан, Я думал: вольность и покой Замена счастью. Боже мой! Как я ошибся, как наказан.
Нет, поминутно видеть вас, Повсюду следовать за вами, Улыбку уст, движенье глаз Ловить влюбленными глазами, Внимать вам долго, понимать Душой все ваше совершенство, Пред вами в муках замирать, Бледнеть и гаснуть... вот блаженство!
И я лишен того: для вас Тащусь повсюду наудачу; Мне дорог день, мне дорог час: А я в напрасной скуке трачу Судьбой отсчитанные дни. И так уж тягостны они. Я знаю: век уж мой измерен; Но чтоб продлилась жизнь моя, Я утром должен быть уверен, Что с вами днем увижусь я...
Боюсь: в мольбе моей смиренной Увидит ваш суровый взор Затеи хитрости презренной — И слышу гневный ваш укор. Когда б вы знали, как ужасно Томиться жаждою любви, Пылать — и разумом всечасно Смирять волнение в крови; Желать обнять у вас колени И, зарыдав, у ваших ног Излить мольбы, признанья, пени, Все, все, что выразить бы мог, А между тем притворным хладом Вооружать и речь и взор, Вести спокойный разговор, Глядеть на вас веселым взглядом!..
Но так и быть: я сам себе Противиться не в силах боле; Все решено: я в вашей воле И предаюсь моей судьбе.
Двое усталых людей спустились по каменной россыпи к небольшой речке. «их лица выражали терпеливую покорность — след долгих лишений», а плечи оттягивали тяжёлые тюки, связанные ремнями. первый человек уже перешёл реку, когда второй споткнулся на скользком валуне и подвернул ногу. он окликнул своего спутника билла, но тот даже не оглянулся. вскоре билл скрылся за невысоким холмом, и человек остался один. эти двое, намыв по тяжёлому мешочку золотого песка, направлялись к озеру титчинничили, что в переводе с местного языка означало «страна больших палок». из озера вытекал ручей и впадал в реку диз. там у спутников был тайник с едой и патронами. с собой же человек нёс незаряженное ружьё, нож, пару одеял и мешочек с золотом. морщась от боли, он торопливо взобрался на холм, но не обнаружил никаких следов билла. он спустился вниз и побрёл по равнине к «стране больших палок», собирая по дороге кусочки сухого мха для костра и безвкусные, водянистые болотные ягоды. вечером он разложил костёр и разделил 67 спичек на три части, которые рассовал по своим лохмотьям. обувь его совсем развалилась, а нога распухла. пришлось разрезать на полосы одно одеяло и обернуть ими сбитые в кровь ступни.
Это еще в те годы было, когда тут стары люди жили. на том, значит, пласту, где поддерново золото (поддерново золото — то, что находят в верхних слоях песка — под дерном) теперь золотаполно было. бери сколько хочешь. ну, только стары люди к этому не свычны были. на что им? кразелитами хоть играли, а в золоте никто и вовсе толку не знал. крупинки желтеньки да песок, а куда их? самородок фунтов несколько, а то и полпуда лежит примерно на тропке, и никто его не подберет. а кому помешал, так тот его сопнет в сторону — только и заботы. а то еще такая, слышь-ко, мода была (мода была — такой был обычай, так привыкли). собираются на охоту и наберут с собой этих самородков. они, видишь, маленькие, а увесистые. в руках держать ловко, и бьет емко. присадит таким, так большого зверя собьет. просто. оттого нынче и находят самородки в таких местах, где бы вовсе ровно золоту быть не должно. а это стары люди разбросали где пришлось. медь самородну, ту добывали маленько. топоры, слышь-ко, из нее делали, орудию разную. ложки-поварешки, всякую тоже. гумешки-то нам от старых людей достались. только, конечно, шахты никакой не били, сверху брали, не как в нонешнее время. зверя добывали, птицу-рыбу ловили, тем и питались. пчелы дикой множина была. меду — сколько добудешь. а хлеба и званья не было. скотину: лошадей, напримерно, коров, овцу — не водили. понятия такого у них не было. были они не русськи и не татара, а какой веры-обычая и как прозывались, про то никто не знает. по лесам жили. однем словом, стары люди. домишек у них либо обзаведенья какого — банешек там, погребушек — ничего такого и в заводе не было. в горах жили. в думной горе пещера есть. с реки ход-от был. теперь его не видно — соком завалили. под сажен уж на десять. а самоглавная пещера в азов-rope была. огромаднейшая — под всюё гору шла. теперь ход-от есть, только обвалился будто маленько. ну, там дело тайное. об этом и сказ будет. вот живут себе стары люди, никого не задевают, себя сильно не оказывают. только стали по этим местам другие народы проявляться. сперва татара мимо заездили: по подгорью от думной горы к азов-rope тропу протоптали. с полдня на полночь, как из оружья стрелено. теперь этой тропы не знатко (знатко - заметно), а старики от дедов своих слыхали, будто ране-то видно было. широкая, слышь-ко, тропа была, чисто трахт какой, без канав только. ну, ездят и ездят татара. в одну сторону одни товары везут, в другу — други, а насчет золота ничего. видно, сами не толкуют, либо случая такого не подошло. стары люди сперва прихоронились. потом видят,— никто их не задевает — стали жить потихоньку. птицу-рыбу полавливают, золотыми камнями зверя глушат, медными топорами добивают. вдруг татара что-то сильно закопошились. целыми утугами на полночь пошли, и все с копьями, с саблями, как на войну. мало спустя обратно побежали. гонят, свету не видят. а это ермак с казаками на сибирь пришел и всех тамошних татар побил. которые пособлять своим приходили, и тех до смерти перепугал.
«Письмо Онегина к Татьяне»
Предвижу все: вас оскорбит
Печальной тайны объясненье.
Какое горькое презренье
Ваш гордый взгляд изобразит!
Чего хочу? с какою целью
Открою душу вам свою?
Какому злобному веселью,
Быть может, повод подаю!
Случайно вас когда-то встретя,
В вас искру нежности заметя,
Я ей поверить не посмел:
Привычке милой не дал ходу;
Свою постылую свободу
Я потерять не захотел.
Еще одно нас разлучило...
Несчастной жертвой Ленский пал...
Ото всего, что сердцу мило,
Тогда я сердце оторвал;
Чужой для всех, ничем не связан,
Я думал: вольность и покой
Замена счастью. Боже мой!
Как я ошибся, как наказан.
Нет, поминутно видеть вас,
Повсюду следовать за вами,
Улыбку уст, движенье глаз
Ловить влюбленными глазами,
Внимать вам долго, понимать
Душой все ваше совершенство,
Пред вами в муках замирать,
Бледнеть и гаснуть... вот блаженство!
И я лишен того: для вас
Тащусь повсюду наудачу;
Мне дорог день, мне дорог час:
А я в напрасной скуке трачу
Судьбой отсчитанные дни.
И так уж тягостны они.
Я знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днем увижусь я...
Боюсь: в мольбе моей смиренной
Увидит ваш суровый взор
Затеи хитрости презренной —
И слышу гневный ваш укор.
Когда б вы знали, как ужасно
Томиться жаждою любви,
Пылать — и разумом всечасно
Смирять волнение в крови;
Желать обнять у вас колени
И, зарыдав, у ваших ног
Излить мольбы, признанья, пени,
Все, все, что выразить бы мог,
А между тем притворным хладом
Вооружать и речь и взор,
Вести спокойный разговор,
Глядеть на вас веселым взглядом!..
Но так и быть: я сам себе
Противиться не в силах боле;
Все решено: я в вашей воле
И предаюсь моей судьбе.