Современный литературный процесс характеризуется исчезновением былых
канонизированных тем («тема рабочего класса», «тема армии» и т. п.) и резким
возвышением роли бытовых взаимоотношений. Внимание к быту, порой абсурдному, к
опыту человеческой души, вынужденной выживать в ситуации ломки, сдвигов в
обществе, порождает особые сюжеты. Многие писатели как бы хотят отделаться от былой
патетики, риторики, проповедничества, впадают в эстетику «эпатажа и шока».
Реалистическая ветвь литературы, пережив состояние невостребованности, подходит к
осмыслению перелома в сфере нравственных ценностей. На видное место выходит
«литература о литературе», мемуарная проза.
«Перестройка» открыла двери для огромного потока «задержанных» и молодых
писателей, исповедующих разные эстетики натуралистическую, авангардистскую,
постмодернистскую, реалистическую. Одним из обновления реализма является
попытка освободить его от идеологической заданности. Эта тенденция привела к новому
витку натурализма: в ней соединились традиционная вера в очистительную силу жестокой
правды об обществе и неприятие пафоса любого рода, идеологии, проповедничества
(проза С. Каледина «Смиренное кладбище», «Стройбат»; проза и драматургия Л.
Петрушевской). 1987 год имеет особое значение в истории русской литературы. Это
начало уникального, исключительного по своей общекультурной значимости периода.
Это начало процесса возвращения русской литературы. Основным мотивом четырех лет
(1987 гг.) становится мотив реабилитации истории и запрещенной — «неподцензурной»,
«изъятой», «репрессансной» — словесности. В 1988 году, выступая на Копенгагенской
встрече деятелей искусства, литературовед Ефим Эткинд говорил: «Сейчас идет процесс,
который для литературы обладает и небывалой, феноменальной значительностью:
процесс возвращения. Толпа теней писателей и произведений, о которых широкий
читатель ничего не знал, хлынула на страницы советских журналов... Тени возвращаются
отовсюду».
Первые годы реабилитационного периода — 1987—1988 годы — это время
возвращения духовных изгнанников, тех русских писателей, которые (в физическом
смысле) не покидали пределов своей страны. С републикацией произведений Михаила
Булгакова («Собачье сердце», «Багровый остров»), Андрея Платонова («Чевенгур»,
«Котлован» «Ювенильное море»), Бориса Пастернака («Доктор Живаго»), Анны
Ахматовой («Реквием»), Осипа Мандельштама («Воронежские тетради») творческое
наследие этих (известных и до 1987 г.) писателей было восстановлено в полном объеме.
Следующие два года — 1989—1990 годы — это время активного возвращения целой
литературной системы — литературы русского зарубежья. До 1989 года единичные
републикации писателей-эмигрантов — Иосифа Бродского и Владимира Набокова в 1987
году — были сенсационными. А в 1989—1990 годах «толпа теней хлынула в Россию из
Франции и Америки» (Е. Эткинд) — это Василий Аксенов, Георгий Владимов, Владимир
Войнович, Сергей Довлатов, Наум Коржавин, Виктор Некрасов, Саша Соколов и,
конечно, Александр Солженицын.
Главной проблемой для литературы второй половины 1980-х годов становится
реабилитация истории. В апреле 1988 года в Москве состоялась научная конференция с
очень показательным названием — «Актуальные вопросы исторической науки и
литературы». Выступавшие говорили о проблеме правдивости истории советского
общества и о роли литературы в уничтожении «белых исторических пятен». В
эмоциональном докладе экономиста и историка Евгения Амбарцумова прозвучала
поддержанная всеми мысль о том, что «правдивая история стала развиваться вне
окостеневшей официальной историографии, в частности, нашими писателями Ф.
Абрамовым и Ю. Трифоновым, С. Залыгиным и Б. Можаевым, В. Астафьевым и Ф.
Искандером, А. Рыбаковым и М. Шатровым, которые стали писать историю за тех, кто не
смог или не захотел этого сделать».
В том же 1988 году критики заговорили о появлении в литературе целого
направления, которое обозначили как «новая историческая проза». Опубликованные в
1987 году романы Анатолия Рыбакова «Дети Арбата» и Владимира Дудинцева «Белые
одежды», повесть Анатолия Приставкина «Ночевала тучка золотая» стали общественными
событиями этого года. В начале 1988 года таким же общественно-политическим событием
стала пьеса Михаила Шатрова «Дальше... дальше... дальше...», при этом образы «живого
плохого Сталина» и «живого нестандартного Ленина» едва тогда еще
существовавшую цензуру. Состояние собственно современной литературы, т. е. той,
которая не только печаталась, но и писалась во второй половине 1980-х годов,
подтверждает, что в этот период литература являлась прежде всего де лом гражданским.
Громко заявить о себе в это время смогли только поэты-иронисты и авторы
Объяснение:
Ця думка загалом має бути основоположною для кожного вченоголітературознавця, бо закликає у дослідженнях літературного твору
відштовхуватися безпосередньо від нього, а не від аналізу, який здійснили
інші, бо
літературний твір – це суто інтенційний твір, джерелом існування якого є творчі акти
свідомости автора, а фізичною підставою – текст, усталений на письмі або за до ншого фізичного засобу можливої репродукції (наприклад, на магнітофоні). Завдяки
двоплановості його мови він водночас інтерсуб’єктивно доступний і відтворюється, тому
стає предметом інтенційним, інтерсуб’єктивним з огляду на певну суспільність читачів. Як
такий він не психічний, а трансцендентний стосовно усіх свідомих переживань як автора,
так і читачів2
.
Одним із вихідних пунктів цього аналізу роману П. Куліша буде
настанова Р. Інґардена розмежовувати сам твір художньої літератури як
художній об’єкт та його естетичну конкретизацію як об’єкт естетичний3
.
Доповненням цьому є застосування ідей вченого про конкретизацію
літературного твору, якою дослідник називав таке ціле, «в якому твір
виступає як уже доповнене та змінене читачем у процесі читання»4
.
Спробую це показати на прикладі центральних, чи сказати б, концептуальних образів, якими в романі є дорога та, зрозуміло, власне чорна
рада. Ці слова, якщо користуватися поняттями Романа Інґардена, є так
званою «неповною визначенністю чи схематичністю»5
, причому
вживаючись як у прямому, так і переносному значеннях. Інтерпретація, чи,
як сказав би Р. Інґарден, конкретизація цих понять (у даному випадку має
йтися також про елементи історичного коментаря) та якомога повніше
з’ясування їхньої ролі в художньо-історичній системі Чорної ради дасть
змогу поглибити та значною мірою верифікувати наше сприймання
й оцінку роману, глибше збагнути його історико-літературну та естетичну
сутність.
Коли значення слова «дорога» цілком зрозуміле, то про те, що таке
«чорна рада» варто сказати докладніше. Це словосполучення у цьому
контексті означає загальну козацьку раду за участи черні, тобто селян та
б ) Юрию Олеше из сказки - Три толстяка.