Жил-был столовый сервиз ручной работы немецкого мастера. Все чашечки точеные, чайник из тонкого фарфора, блюдечки - одно заглядение, молочник чистой белизны и сахарница. И была я, одна из чашечек, которые доставали вместе с этим сервизом по праздникам и для встречи гостей. И хоть все чашечки были одинаковые, но мальчик, сын хозяина дома, выделял именно меня из общей массы одинаковых чашечек. А все потому, что на ручке у меня была едва заметная родинка - бугорок. Мне очень нравилось, когда вся семья усаживалась за стол, ставили самовар, электрический, конечно, но очень красивый, в форме петушка. Когда он закипал, то петушок кукарекал громко и призывно. Гости не расходились и за душевными разговорами пропускали по пять-шесть шашек душистого чая, кто с вареньем, кто с крендельком, кто с баранкой. Мальчик, который пил из моей чашки, очень любил добавлять в чай варенье. Сестренка говорила ему, мол, опять ты делаешь компот. Но тот только улыбался в ответ и поглаживал мою "родинку" на внутренней стороне ручки. Все шло своим чередом, но в один момент мальчик потянулся за баранкой и задел меня локтем. Я ударилась бочком о сахарницу и дала трещину. Слезы навернулись на глаза у мальчика. Мама хотела рассердиться, но, увидев, как он расстроен, сказал, что ничего страшного, что посуда бьется к счастью. Она хотела тут же выбросить меня, но мальчик вцепился в мою ручку и отнес меня в свою комнату в коробку с любимыми, но уже мало подходящими в быту предметами. много лет, мальчик вырос, покинул свой родной дом, но родители оставили в неприкосновенности его любимую коробку с любимыми бесполезными вещами. И теперь, когда уже повзрослевший парень приезжал к родителям, он всегда доставал меня и по привычке гладил мою "родинку" на ручке. Много других чашек из сервиза уже покинули этот мир, разбились и были выброшены в мусорное ведро. Но мне повезло больше. Теперь, когда мама этого парня грустит по сыну, то и она достает меня из коробки, ставит на стол и подолгу смотрит на меня, вспоминая своего сына. Это и есть кусочек счастья.
Первая глава открывается внутренним монологом героя, в котором под иронией скрыто раздражение. Онегин соглашается на роль, которая в его собственных глазах трезво оценена как «низкое коварство»: «Но Боже мой, какая скука С больным сидеть и день и ночь, Не отходя ни шагу прочь! Какое низкое коварство Полуживого забавлять, Ему подушки поправлять, Печально подносить лекарства, Вздыхать и думать про себя: «Когда же чёрт возьмёт тебя?». Он вообще ни в чём не видит смысла и равнодушен, казалось бы, ко всему на свете, кроме чувства собственного достоинства и независимости, которые вдруг поколеблены поездкой к дяде. Это раздражение героя идёт оттого, что привычное притворство ему надоело, и оттого, что Онегин честен перед собой. Уже первая строфа романа выявляет «странность» характера героя, его сложность. Первая глава, в сущности, раскрывает историю душевного недуга, вызванного одновременно подчинением Онегина обществу и его конфликтом с ним. С детства образование и воспитание Онегина не было глубоким: француз учил его всему шутя. Это «шутя» сопровождает всю юность Онегина. Пушкин с иронией называет её «мятежной», как бы напоминая читателю о высшей возможности в жизни неосуществлённой Онегиным. «Мод воспитанник примерный» - этот мотив проходит через всю первую главу. «Боясь ревнивых осуждений», Онегин становится франтом; опасаясь «судей решительных и строгих», привык он «с учёным видом знатока хранить молчанье в важном споре». Эта оглядка на мнение окружающих, эта зависимость от света лишает юность Онегина истинной мятежности». Мода обрекает на поверхностное отношение ко всему. Следуя моде, нельзя быть самим собой; мода преходяща, поверхностна. Пушкин описал один день Онегина, но в нём смог обобщить всю петербургскую жизнь героя – светского баловня. Онегин не отдаётся душой ни одному из развлечений, ни одному из наслаждений, составляющих круг его жизни. Главное же дарование Онегина проявилось в другой сфере: «В чём он истинный был гений, Что знал он твёрже всех наук, Что было для него из млада И труд, и мука и отрада, Что занимало целый день Его тоскующую лень, - Была наука страсти нежной…» Онегин умел очень убедительно казаться мрачным, внимательным или равнодушным, красноречивым, резким или дерзким; умел забавлять, побеждать умом и страстью, умел «подслушать сердца первый звук, преследовать любовь…», «тревожить сердца кокеток записных», злословить соперников и дружить с мужьями своих возлюбленных. Но все эти движения «страсти нежной» рассчитаны. В начале романа Онегин как бы примеряет разные возможности жизни, не отдавая предпочтения ни одной из них. Своеобразный маскарад Онегина отражён в тех парадоксальных по соседству определениях, которые Пушкин адресует своему герою в первой главе: «молодой повеса» - и «добрый мой приятель», «денди и лондонский» - и «учёный малый», «проказник» - и философ в осемнадцать лет», «повеса пылкий» и «отступник бурных наслаждений». Эпитет «томный» выдаёт намерение Онегина выставить своё внутреннее состояние на обозрение. Быть может, мы бы не заметили го, если бы в восьмой главе Пушкин не напомнил об этом. Вот Онегин смог, наконец, увидеть Татьяну в её доме: «Он с трепетом к княгине входит; Татьяну он одну находит, И вместе несколько минут Они сидят. Слова нейдут Из уст Онегина. Угрюмый, Неловкий, он едва-едва Ей отвечает. Голова Его полна упрямой думой». Итак, в первой главе Онегин – «угрюмый, томный», в восьмой – «угрюмый, неловкий». Несходство вторых эпитетов при тождестве первых открывает глубину происшедшей с Онегиным перемены. Истинное чувство не в состоянии заботиться о своей картинности. Описание Онегина в 1 и 8 главах резко несходны. Множество масок сменяется единством истинного лица: бесчувствие – одушевлением, хандра – страстью. В 1 главе Онегин «непостоянный обожатель очаровательных актрис», ветреность его – признак всего лишь игры в любовь. В 8 главе Онегин исполнен преданности, что не делал он, где бы ни был, - «она… и всё она!» В 8 главе на последнее объяснение с Татьяной идёт «на мертвеца похожий», тогда как в первой главе описывается приготовление к балу: «…Из уборной выходил, Подобный ветреной Венере, Когда надев мужской наряд, Богиня едет в маскарад». Страсть его подобна страданиям влюблённой Татьяны в 4 главе. И в письме Онегина повторяются эти признаки истинной страсти: «Пред Вами в муках замирать, Бледнеть и гаснуть…вот блаженство! В 8 главе «сердечное страданье уже пришло ему невмочь», и он готов к гибели («заранее писать к прадедам готов о скорой встрече»). Он действительно сумел «забыть себя»: преданность чувству сильнее страха смерти, он, «как дитя влюблён». «Все шлют Онегина к врачам», а он дорожит каждым мгновением жизни, в которой присутствует Татьяна: «Я знаю: век уж мой измерен; Но чтоб продлилась жизнь моя, Я утром должен быть уверен, Что с Вами днём увижусь я…» Любовь для Онегина стала единственным условием продолжения жизни.
Жил-был мальчик Саша. Неплохой мальчик, но любил похвастать. Он учился в 3В классе. Однажды он решил похвастаться перед ребятами. И говорит: – А знаете, я умею костер разжигать! Палатку ставить! И шашлыки готовить умею! Да, я! Да я все умею! Ребята все удивились и стали расспрашивать Сашу, где это все научился делать. А Саша рад и дальше себя нахваливает, какой он незаменимый в походе. А было это 30 мая. На следующий день ребята учились последний день перед летними каникулами. У них было два урока, а после они шли в поход. На следующий день Саша, как назло, опоздал на 20 минут. И ему написали замечание в дневник. «Следовало бы не брать тебя в поход! – строго сказала учительница, – Я как раз объясняла новую тему, а ты меня прервал, и я не помню теперь, на чем остановилась». Хорошо, что последний урок для Саши и ребят благополучно. Наконец они собрались в поход и пошли. Они остановились под деревом с табличкой «3в». Саше дали задание поставить палатку и разжечь костер. «Давай, делай! – сказали ребята – если ты все умеешь». Но от Саши никакого толка не было. Он сломал палатку и чуть не устроил пожар. Еле-еле ребята потушили горящее дерево. А потом они накричали на Сашу: – Бестолковый ты! – Спокойно, спокойно – пытался успокоить их Саша. – Да как же тут спокойным быть! Ты ведь чуть пожар не устроил! Из-за тебя весь лес сгорит, и ты, и мы тоже! Прервал ругательства ребят внезапно начавшийся ливень. А палатка была порвана. Ребята пошли делать зонты их листьев лопуха и веток дуба. А Сашу с собой не взяли, а сказали: – Хватит! Ты и так уже нам Оставайся тут! Сказали и ушли. Так нарушил Саша отношения со своими друзьями. Вот до чего доводит хвастовство!
Мне очень нравилось, когда вся семья усаживалась за стол, ставили самовар, электрический, конечно, но очень красивый, в форме петушка. Когда он закипал, то петушок кукарекал громко и призывно. Гости не расходились и за душевными разговорами пропускали по пять-шесть шашек душистого чая, кто с вареньем, кто с крендельком, кто с баранкой. Мальчик, который пил из моей чашки, очень любил добавлять в чай варенье. Сестренка говорила ему, мол, опять ты делаешь компот. Но тот только улыбался в ответ и поглаживал мою "родинку" на внутренней стороне ручки.
Все шло своим чередом, но в один момент мальчик потянулся за баранкой и задел меня локтем. Я ударилась бочком о сахарницу и дала трещину. Слезы навернулись на глаза у мальчика. Мама хотела рассердиться, но, увидев, как он расстроен, сказал, что ничего страшного, что посуда бьется к счастью. Она хотела тут же выбросить меня, но мальчик вцепился в мою ручку и отнес меня в свою комнату в коробку с любимыми, но уже мало подходящими в быту предметами.
много лет, мальчик вырос, покинул свой родной дом, но родители оставили в неприкосновенности его любимую коробку с любимыми бесполезными вещами. И теперь, когда уже повзрослевший парень приезжал к родителям, он всегда доставал меня и по привычке гладил мою "родинку" на ручке. Много других чашек из сервиза уже покинули этот мир, разбились и были выброшены в мусорное ведро. Но мне повезло больше. Теперь, когда мама этого парня грустит по сыну, то и она достает меня из коробки, ставит на стол и подолгу смотрит на меня, вспоминая своего сына. Это и есть кусочек счастья.