Милостивый Государь,
Николай Васильевич!
Я очень виноват перед вами, не уведомляя вас давно о ходе данного мне вами поручения [1]. Главною причиною этого было желание написать вам что-нибудь положительное и верное, хотя бы даже и неприятное. Во всякое другое время ваша рукопись бы без всяких препятствий, особенно тогда, как вы были в Питере. Если бы даже и предположить, что ее не пропустили бы, то все же можно наверное сказать, что только в китайской Москве могли поступить с вами, как поступил г. Снегирев, и что в Петербурге этого не сделал бы даже Петрушка Корсаков, хоть он и моралист, и пиэтист. Но теперь дело кончено, и говорить об этом бесполезно.
Очень жалею, что «Москвитянин» взял у вас все, и что для «Отечественных записок» нет у вас ничего. Я уверен, что это дело судьбы, а не вашей доброй воли или вашего исключительного расположения в пользу «Москвитянина» и в невыгоду «Отечественных записок». Судьба же давно играет странную роль в отношении ко всему, что есть порядочного в русской литературе: она лишает ума Батюшкова, жизни Грибоедова, Пушкина и Лермонтова — и оставляет в добром здоровье Булгарина, Греча и других подобных им негодяев в Петербурге и Москве; она украшает «Москвитянин» вашими сочинениями — и лишает их «Отечественные записки». Я не так самолюбив, чтобы «Отечественные записки» считать чем-то соответствующим таким великим явлениям в русской литературе, как Грибоедов, Пушкин и Лермонтов; но я далек и от ложной скромности — бояться сказать, что «Отечественные записки» теперь единственный журнал на Руси, в котором находит себе место и убежище честное, благородное и — смею думать — умное мнение, и что «Отечественные записки» ни в каком случае не могут быть смешиваемы с холопами знаменитого села Поречья [2]. Но потому-то, видно, им то же счастие: не изменить же для «Отечественных записок» судьбе своей роли в отношении к русской литературе!
С нетерпением жду выхода ваших «Мертвых душ». Я не имею о них никакого понятия, мне не удалось слышать ни одного отрывка, чему я, впрочем, и очень рад: знакомые отрывки ослабляют впечатление целого. Недавно в «Отечественных записках» была обещана статья о «Ревизоре». Думаю по случаю выхода «Мертвых душ» написать несколько статей вообще о ваших сочинениях. С особенною любовию хочется мне поговорить о милых мне «Арабесках», тем более, что я виноват перед ними: во время оно с юношескою запальчивостию изрыгнул я хулу на ваши в «Арабесках» статьи ученого содержания, не понимая, что тем изрыгаю хулу на духа [3]. Они были тогда для меня слишком просты, а потому и неприступно высоки; притом же на мутном дне самолюбия бессознательно шевелилось желание блеснуть и беспристрастием. Вообще, мне страх как хочется написать о ваших сочинениях. Я опрометчив и вдаваться в дикие нелепости; но — слава Богу — я, вместе с этим, одарен и движимостию вперед и собственные промахи и глупости называть настоящим их именем и с такою же откровенностию, как и чужие грехи. И потому надумалось во мне много нового с тех пор, как в 1840 году, в последний раз врал я о ваших повестях и «Ревизоре» [4]. Теперь я понял, почему вы Хлестакова считаете героем вашей комедии, и понял, что он точно герой ее; понял, почему «Старосветских помещиков» считаете вы лучшею повестью своею в «Миргороде»; также понял, почему одни вас превозносят до небес, а другие видят в вас нечто вроде Поль-де-Кока, и почему есть люди, и притом не совсем глупые, которые, зная наизусть ваши сочинения, не могут без ужаса слышать, что вы выше Марлинского и что ваш талант — великий талант. Объяснение всего этого дает мне возможность сказать дело о деле, не бросаясь в отвлеченные и окольные рассуждения; а умеренный тон (признак, что предмет понят ближе к истине) дает многим возможность сознательно полюбить ваши сочинения. Конечно, критика не сделает дурака умным, а толпу мыслящею; но она у одних может просветлить сознанием безотчетное чувство, а у других — возбудить мыслию спящий инстинкт. Но величайшею наградою за труд для меня может быть только ваше внимание и ваше доброе, приветливое слово. Я не заношусь слишком высоко, но — признаюсь — и не думаю о себе слишком мало; я слышал похвалы себе от умных людей и — что еще лестнее — имел счастие приобрести себе ожесточенных врагов: и все-таки больше всего этого меня радуют доселе и всегда будут радовать, как лучшее мое достояние, несколько приветливых слов, сказанных обо мне Пушкиным и, к счастию, дошедших до меня из верных источников. И я чувствую, что это не мелкое самолюбие с моей стороны, а то, что я понимаю, что такое человек, как Пушкин, и что такое одобрение со стороны такого человека, как Пушкин [5]. После этого вы поймете, почему для меня так дорог ваш человеческий, приветливый отзыв...
Дай вам Бог здоровья, душевных сил и душевной ясности
Виссарион Белинский
это пись Белинского Гоголю о печати 1 тома "Мёртвые души"
На вопрос «Легко ли быть молодым?» я с уверенностью отвечу: «Нет, нелегко». И на это есть много причин: вечный конфликт отцов и детей, постоянные внутренние противоречия, поиск себя в этом огромном мире.
Молодому человеку, который максималист до мозга костей, порой очень сложно найти общий язык с родителями. Поводом для ссоры может стать как разные идеалы, так и их отсутствие. Нам трудно принять сторону родителей, так как они, бывает, не понимают или не пытаются понять нас… Это самое трудное!
Поиск себя толкает нас постоянно на необдуманные поступки, о которых потом нередко приходится жалеть.
Молодость — это и страх вступить во взрослую жизнь, страх риска и потери, который делает нас слабее и не даёт реализовать свой потенциал. В подростковом периоде всё чаще возникает желание оторваться от реальности, окунуться в мир фантазий, ярких красок, где будут отсутствовать проблемы… Всё это говорит о кризисе молодого поколения. Так легко ли быть молодым? Этот вопрос я задала прохожим разных возрастов, которых встретила на улицах Качканара.
сыновья Тараса Бульбы — бесстрашные, мужественные, рвущиеся в бой. И как
Андрий, только что вернувшиеся из бурсы домой. Борьбе против иноземных
повести — старый запорожский казак Тарас Бульба и его сыновья Остап и
культуру и пытавшейся насадить свои традиции, обычаи, веру. Запорожская
сыновья станут ему в этом деле первыми
Как похожи были
приносящих порой не меньше несчастий, чем поляки.
Главные герои
запорожских казаков против польской шляхты, угнетавшей украинскую
предатель. Для одних — геройская гибель, для других — позорная смерть.В повести Н. В. Гоголя показана национально-освободительная борьба
Почти как в настоящей жизни.
бескомпромиссный защитник отечества и верный товарищ, второй —
они отличались один от другого — Остап и Андрий. Один —
вихватчиков была посвящена вся жизнь Тараса Бульбы.