Человек — одно звено в бесконечной цепи жизней, которая тянется через него из глубины к бесконечному будущему.человек жизнь — Знаешь, — заговорил он грустно, — мне кажется иногда, что старики правы, когда говорят, что на свете становится с годами все хуже.жизнь Мы, зрячие, видим отражение душевных движений на чужих лицах и потому приучаемся скрывать свои собственные. Мне только кажется, что я совсем лишний на свете. Можно грустить и страдать о том, чего не испытал ни разу. Подайте слипеньким… р-ради Христа. Но это уже была не о милостыне и не жалкий вопль, заглушаемый шумом улицы. В ней было все то, что было и прежде, когда, под ее влиянием, лицо Петра искажалось и он бежал от фортепиано, не в силах бороться с ее разъедающей болью. Теперь он одолел ее в своей душе и побеждал души этой толпы глубиной и ужасом жизненной правды… Это была тьма на фоне яркого света, напоминание о горе среди полноты счастливой жизни… Есть натуры, будто заранее предназначенные для тихого подвига любви, соединенной с печалью и заботой, — натуры, для которых эти заботы о чужом горе составляют как бы атмосферу, органическую потребность. Природа заранее наделила их спокойствием, без которого немыслим будничный подвиг жизни, она предусмотрительно смягчила в них личные порывы, запросы личной жизни, подчинив эти порывы и эти запросы господствующей черте характера. Такие натуры кажутся нередко слишком холодными, слишком рассудительными, лишенными чувства. Они глухи на страстные призывы грешной жизни и идут по грустному пути долга так же спокойно, как и по пути самого яркого личного счастья. Они кажутся холодными, как снежные вершины, и так же, как они, величавы. Житейская пошлость стелется у их ног; даже клевета и сплетни скатываются по их белоснежной одежде, точно грязные брызги с крыльев лебедя… Мы грустим, — ответила она упрямо… — Мы часто грустим о невозможном…
Зима – удивительная пора, когда земля укутывается в белоснежное одеяло, а природа засыпает, предвкушая во сне будущее весеннее пробуждение. Сердца многих писателей, поэтов и художников были тронуты красотой русской зимы. Потому множество знаменитых произведений посвящено этой поре года. Сразу вспоминаются знаменитые строки Пушкина «Зима! Крестьянин, торжествуя, на дровнях обновляет путь…» И, ведь, действительно, зима – это торжественное состояние души. Белое покрывало снега, снежные шапки на деревьях, искрящиеся сосульки на крышах, - все это создает приподнятое, веселое настроение. Природа выглядит нарядно и изящно. Конечно, эта красота холодная. Не случайно ведь русские морозы являются легендарным явлением. Но, несмотря на морозы, от искрящегося снега становится тепло и радостно на душе. Зима всегда была красивейшим временем года, завоевывавшим сердца писателей, поэтов, художников… В литературе и искусстве этот период всегда ассоциируется с различными «снежными» мотивами: укутанные в белые шапки леса, пушистые белые покрывала на полях, сани, пробирающиеся через высокий снег. Действительно, зима в нашем понимании – это морозы, покрытые коркой льда озера и реки, на которых так мило и живописно рассаживаются рыбаки, уснувшая природа, укутанная белым одеялом. Зима – моя любимая пора года. Может быть, потому, что в этот период природа становится нарядной и праздничной. Может быть, потому, что зима – волшебное время, когда приходит Новый Год и Рождество. Но зимой всегда приятно смотреть в окно, любуясь заснеженным городом. Приятно пройтись по паркам и скверам, слушая, как снег хрустит под ногами. Приятно поиграть в снежки с друзьями. Одним словом, зима просто не может не затрагивать струны души. Я люблю зимы. Они поэтичны и живописны, они цепляют струны души. Какая бы погода за окном ни была.
Идея в народе» сочетается с раздумьями о трагической судьбе народа.
Стихотворение «Размышления у парадного подъез¬да» (1858) было впервые опубликовано в I860 году в газете «Колокол» , на что Герцен отозвался следующим образом: «Мы очень редко помещаем стихи, но такого рода стихотворение нет возможности не поместить» . Некрасов начинает стихотворение обличением: Вот парадный подъезд, По торжественным дням Одержимый холопским недугом, Целый город с каким-то испугом Подъезжает к заветным дверям; Записав свое имя и званье, Разъезжаются гости домой, Так глубоко довольны собой, Что подумаешь — в том их призванье! В стихотворении Некрасова появляются просители мужики, которые представляют собой символический образ деревенской России. Крестьяне живут в нищете горе и унижении. Швейцар прогоняет мужиков. И пошли они, солнцем палимы, Повторяя: «Суди его Бог! » В своих покоях пребывает в роскоши вельможа. Ав¬тор меняет размер стихотворения и рифмовку. Ты, считающий жизнью завидною Упоение лестью бесстыдною, Волокитство, обжорство, игру, — Пробудись! С общим содержанием стихотворения контрастирует описание старости вельможи, смерти которого наследни¬ки ждут «с нетерпением» и которому Некрасов не дает умереть на родине. Об отношении автора к вельможе можно судить, исходя из строк: ...герой, Втихомолку проклятый отчизною, Возвеличенный громкой хвалой! . Особое место в стихотворении занимает образ русской земли, которая является свидетелем убогой жизни народа, вынужденного смиренно влачить свое существование. Назови мне такую обитель, Я такого угла не видал, Где бы сеятель твой и хранитель, Где бы русский мужик не стонал! В кульминации произведения Некрасов обращается к извечной героине народных песен — к Волге. Волга! Волга! . Весной многоводной Ты не так заливаешь поля, Как великою скорбью народной Переполнилась наша земля. . В конце стихотворения автор в своем вопросе к народу выражает веру в то, что терпение его не должно быть бесконечным. Ты проснешься ль, исполненный сил, Иль, судеб повинуясь закону, Все, что мог, ты уже совершил — Создал песню, подобную стону, И духовно навеки почил? .
— Знаешь, — заговорил он грустно, — мне кажется иногда, что старики правы, когда говорят, что на свете становится с годами все хуже.жизнь
Мы, зрячие, видим отражение душевных движений на чужих лицах и потому приучаемся скрывать свои собственные.
Мне только кажется, что я совсем лишний на свете.
Можно грустить и страдать о том, чего не испытал ни разу.
Подайте слипеньким… р-ради Христа.
Но это уже была не о милостыне и не жалкий вопль, заглушаемый шумом улицы. В ней было все то, что было и прежде, когда, под ее влиянием, лицо Петра искажалось и он бежал от фортепиано, не в силах бороться с ее разъедающей болью. Теперь он одолел ее в своей душе и побеждал души этой толпы глубиной и ужасом жизненной правды… Это была тьма на фоне яркого света, напоминание о горе среди полноты счастливой жизни…
Есть натуры, будто заранее предназначенные для тихого подвига любви, соединенной с печалью и заботой, — натуры, для которых эти заботы о чужом горе составляют как бы атмосферу, органическую потребность. Природа заранее наделила их спокойствием, без которого немыслим будничный подвиг жизни, она предусмотрительно смягчила в них личные порывы, запросы личной жизни, подчинив эти порывы и эти запросы господствующей черте характера. Такие натуры кажутся нередко слишком холодными, слишком рассудительными, лишенными чувства. Они глухи на страстные призывы грешной жизни и идут по грустному пути долга так же спокойно, как и по пути самого яркого личного счастья. Они кажутся холодными, как снежные вершины, и так же, как они, величавы. Житейская пошлость стелется у их ног; даже клевета и сплетни скатываются по их белоснежной одежде, точно грязные брызги с крыльев лебедя…
Мы грустим, — ответила она упрямо… — Мы часто грустим о невозможном…