Иван Тургенев сказал как-то о своем младшем современнике Александре Островском: «Он начал необыкновенно…». Это о комедии «Свои люди – сочтёмся!», его творческом первенце. Пьеса молодого, никому неизвестного чиновника Московского коммерческого суда, сразу произвела фурор. Однако, цензор воспротивился ее появлению на подмостках. Она ходила в рукописных списках. Автора наперебой приглашали в видные московские дома читать комедию. Ему приятель, молодой актер Малого театра Пров Садовский, причем, Островский брал на себя все женские роли. Говорят, что он бесподобно играл свах и купчих. На одном из таких вечеров в декабре 1849 г . Островский получил гоголевское благословение. Пьесу с трудом удалось напечатать в журнале «Москвитянин». Обиделось купечество и отправило донос на высочайшее имя. Николай II прочитал комедию. Его резолюция была суровой: «Напрасно печатано, играть запретить». На многие годы за Островским был установлен строжайший надзор. Интересно свидетельство еще одного современника драматурга – старого генерала Ермолова, столь известного всем орловцам. Он пригласил в свой московский дом на Пречистенке Садовского, выслушал комедию и сказал: «Пьеса не написала, она сама родилась!». Эта меткая оценка Ермолова пошла гулять по обеим столицам. Островский сразу стал в золотой ряд с именами Фонвизина, Грибоедова, Гоголя, а пьеса – в знаменитую цепочку таких произведения, как «Недоросль», «Горе от ума», «Ревизор». Тургенев прав – он начал необыкновенно…
Мне нравится горный пейзаж. Я стою на вершине горы, время как будто застыло. В такие моменты чувствуешь себя единым с вселенским разумом. Лишь, медленно и безмятежно плывут облака, гонимые ветром. Скалы, вокруг, утопают в молочной дымке и вновь появляются, как мрачные и сказочные острова из тумана. Они пугают нас и завораживают одновременно, своей суровостью и властностью. Где-то слышится эхо сорвавшихся вниз камней, встревоженные живым существом. Оказавшись у подножия этих исполинов, чувствуешь всю свою без Как жалок и ничтожен человек перед этими титанами. Продвигаясь дальше и видя как горы сжимают тебя в свои смертельные объятия начинаешь испытывать ужас и трепет. Да с такой страшной красотой приходится считаться, даже "хозяину природы". Тот кто рожден здесь, не может быть беспечным. Поэтому, жилища здешних обитателей, так гормонично вписались в окружающий мир. Люди, здесь не вступают в бессмысленный спор с природой, а живут во взаимном уважении. Здесь, в отличае от равнины, все другое трава, небо, солнце.Это другой мир. Погода здесь, крайне не предсказуема. В течении дня, ты можешь испытать на себе смену всех времен года. От тумана и сырости до яркого солнца. И лишь местами местами здешний покой нарушает, рев стремительных горных рек. В дождливую погоду их сила возростает в несколько раз. Река сметает огромные валуны как малкий сор. Но во всем этом суровом мире, наступают моменты тихого, нежного бытия. Когда каждая травинка, каждая мошка радуется жизни. На свете много красивых мест, но ни одно из них я бы не променял на свою Отчизну.
Принцип жизни Хлестакова : «Ведь на то и живешь, чтобы срывать цветы удовольствия» о Хлестакове писатель говорит, что это «тип многого разбросанного в разных русских характерах… Всякий хоть на минуту … делался или делается Хлестаковым. . Городничий, уверовавший, что «выдает свою дочь не то, чтобы за какого нибудь простого человека, а за такого, что и на свете еще не было, что может все сделать, все, все, все! » В мечтах его и Анны Андреевны появляется дом, который должен быть первым в столице, так же как у Хлестакова, вкусные рыбицы, красная генеральская лента через плечо, лошади, на которых разъезжаешь по обедам. Н. В. Гоголь специально делает эти повторы в речи своих героев, показывая, как городничий становится Хлестаковым.
Интересно свидетельство еще одного современника драматурга – старого генерала Ермолова, столь известного всем орловцам. Он пригласил в свой московский дом на Пречистенке Садовского, выслушал комедию и сказал: «Пьеса не написала, она сама родилась!». Эта меткая оценка Ермолова пошла гулять по обеим столицам. Островский сразу стал в золотой ряд с именами Фонвизина, Грибоедова, Гоголя, а пьеса – в знаменитую цепочку таких произведения, как «Недоросль», «Горе от ума», «Ревизор». Тургенев прав – он начал необыкновенно…