Когда я слушаю музыку замечательного композитора Антонио Вивальди, я как будто попадаю в сказочный зимний лес. Мне представляется тихое морозное утро, плавное кружение снежинок в воздухе. Я чувствую лёгкое дуновение свежего морозного ветерка, прохладу солнечного зимнего утра. Мне кажется, что солнце светит всё ярче и ярче, появляются отблески перламутра на снегу. Я вижу, как блестят разноцветные искорки инея, как падают на снег фиолетовые тени деревьев. Ближе к полудню лёгкое дуновение ветерка переходит в разбушевавшуюся вьюгу. При этом я ощущаю холод, возникает чувство грусти. Яркое небо затягивают тёмные облака. Переливы мелодии становятся тише. Солнце уже зашло за горизонт. На землю падают крупные хлопья снега
Я -- часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо. В этом эпиграфе речь идет о Воланде, который вроде бы совершает плохие, ужасные поступки: он и его шайка (Бегемот, Азазелло и Коровьев) постоянно делают какие-то гадости, хулиганят: они отправляют Степу Лиходеева в Ялту, занимая его квартиру, отрывают и обратно прикрепляют голову Бенгальскому, сначала на представлении одевают женщин и сыплют деньги на их головы, а потом благодаря черной магии раздевают их на улице, одсовывают запрещенные доллары Никанору Босому, за что его забрали в милицию. Но это не просто хулиганство и преступления, таким образом Воланд, часть той силы, наказывает людей за их пороки, можно сказать, ставит их на путь истинный
..«И была она, браток, телом-ту ма-аленькая!..» Каждый раз, как я вспоминаю эту фразу, из дали мне улыбаются две пары подслеповатых, старческих глаз, улыбаются такой тихой, ласковой улыбкой любви, сожаления, и в ушах звучат два надтреснутые голоса, одинаково характерно подчеркивавшие то обстоятельство, что «она» была ма-аленькая!..И мне делается так хорошо и легко от этого воспоминания, лучшего за все десять месяцев моего хождения пешком по кривым дорогам нашей родины, такой большой и такой печальной... По пути из Задонска в Воронеж я догнал двух богомольцев — старика и старуху. Обоим им с виду было лет полтораста; они шли так медленно и неумело, тяжело двигая ступни по горячей пыли дороги, и оба имели в физиономиях и в одежде еле уловимое нечто; это нечто сразу позволяло заметить, что старики идут издалека.— Из Тобольской губернии шагам... со господней подтвердил старик мое предположение.А старуха на ходу ласково оглянула меня добрыми, когда-то голубыми глазами и, добродушно улыбаясь, добавила, вздыхая:— Из самого Н-ского заводу, деревеньки Лысой будем мы с отцом-то!— То-то, чай изустали?— Мы-то? Ничего! Пока двигаемся... ползем божьей милостью!..— По обету, что ли, али так, старости ради?— По обету, браток... Обещанье, значит, дали киевским и соловецким угодникам божиим... Да... — снова подтвердил старик. — Мать! посядем, вздохнем маленько? — обратился он к спутнице.— Ну что ж? — согласилась та.И вот мы сели в тень от старой придорожной ветлы. День был жаркий, небо безоблачно, впереди и сзади нас извивалась дорога и уходила в дали, завешенные знойной мглой. Кругом было пустынно и тихо. По оба бока дороги неподвижно стояла чахлая рожь.
и слушал и слушал
и выключил!