когда поздний ночью он звонил у своих дверей, первым звуком после колокольчика был звонкий собачий лай, в котором слышались и боязнь чужого и радость, что это идет свой. потом доносилось шлепанье калош и скрип снимаемого крючка.
он входил и раздевался в темноте, чувствуя недалеко от себя молчаливую женскую фигуру. а колена его ласково царапали когти собаки, и горячий язык лизал застывшую руку.
— ну, что? — спрашивал заспанный голос тоном официального участия.
— ничего. устал, — коротко отвечал владимир михайлович и шел в свою комнату.
за ним, стуча когтями по вощеному полу, шла собака и вспрыгивала на кровать. когда свет зажженной лампы наполнял комнату, взор владимира михайловича встречал упорный взгляд черных глаз собаки. они говорили: приди же, приласкай меня. и, чтобы сделать это желание более понятным, собака вытягивала передние лапы, клала на них боком голову, а зад ее потешно поднимался, и хвост вертелся, как ручка у шарманки.
— друг ты мой единственный! — говорил владимир михайлович и гладил черную блестящую шерсть. точно от полноты чувства, собака опрокидывалась на спину, скалила белые зубы и легонько ворчала, радостная и возбужденная. а он вздыхал, ласкал ее и думал, что нет больше на свете никого, кто любил бы его.
если владимир михайлович возвращался рано и не уставал от работы, он садился писать, и тогда собака укладывалась комочком где-нибудь на стуле возле него, изредка открывала один черный глаз и спросонья виляла хвостом. и когда, взволнованный процессом творчества, измученный муками своих героев, задыхающийся от наплыва мыслей и образов, он ходил по комнате и курил папиросу за папиросой, она следила за ним беспокойным взглядом и сильнее виляла хвостом.
— будем мы с тобой знамениты, васюк? — спрашивал он собаку, и та утвердительно махала хвостом.
— будем тогда печенку есть, ладно?
Отечественная литература не смогла обойти этот вопрос стороной. Двадцатый век в России под лозунгом грандиозного переустройства жизни руками человека. В советской литературе часто изображались наши победы над природой. И многие писатели того времени в своих произведениях начали призывать людей понять, что мирное сосуществование природы с человеком идет на пользу обоим. К этим писателям относились Ч.Айтматов, С.Залыгин, В.Распутин, В.Астафьев.
Становление этой проблемы в литературе можно проследить на примере творчества одного писателя. Мы рассмотрим два рассказа В.Астафьева ранний — «Васюткино озеро» (1956) и более зрелый — «Царь-рыба» (1972).
Виктор Петрович Астафьев родился в 1924 году в селе Овсянка. Ведущую роль в его творчестве играет деревенская, или онтологическая, проза. Именно в ней автор чаще всего обращается к экологическим проблемам. Как обновляя и изменяя, сохранить и обогатить красоту окружающего мира? Эта проблема становится не только экологической, но и шире — нравственной.
В раннем рассказе «Васюткино озеро» изображено идиллические отношения между природой и человеком, и природа идет на человеку. Виктор Астафьев, когда был ребенком, заблудился в тайге и долго блуждал один. События тех дней творчески воссозданы в рассказе. Описание ведется от лица повествователя. «Рыбаки из бригады Григория Афанасьевича Шадрина — Васюткиного отца — совсем было приуныли. Частые осенние дожди вспучили реку, вода в ней поднялась, и рыба стала плохо ловиться: ушла на глубину» [III, 3] — так начинается рассказ. У отца Васютки проблемы, и именно ему природа идет навстречу: он ребенок — и он безгрешен.
«Нету нам нынче фарту, — ворчал Васюткин дедушка Афанасий. — Оскудел батюшко Енисей. Раньше жили как Бог прикажет, и рыба тучами ходила. А теперь пароходы да моторки всю живность распугали. Придет время — ерши и пескари и те переведутся, а об омуле, стерляди и осетре только в книжках будут читать» [III, 4]. Дедушка Васютки прямо указывает на творящееся зло от действий человека наперекор Божьей воле и против природы. Подобная ситуация плохо сказывалась на общем настроении: «Потянулись однообразные дни. Рыбаки чинили невода, конопатили лодки, изготовляли якорницы, вязали, смолили. <…> Рыба в эти ловушки попадалась ценная: осетр, стерлядь, таймень, частенько налим, или, как его в шутку называли в Сибири, поселенец. Но это спокойный лов. Нет в нем азарта, лихости и того хорошего, трудового веселья, которое так и рвется наружу из мужиков, когда они полукилометровым неводом за одну тоню вытаскивают рыбы по нескольку центнеров» [III, 5].
От безделья в такое непростое время Васютка и решает отправиться за кедровыми орехами. Перед дорогой мать велит взять хлеба и говорит ему: «Спокон веку так заведено, мал еще таежные законы переиначивать» [III, 7]. И далее автор комментирует: «Таков старинный порядок: идешь в лес — бери еду, бери хлеб» [III,7]. Не знал тогда еще Васютка, что пригодится ему все это, ведь прежде всегда приносил назад хлеб.