Мы часто в своей жизни слышим слова сочувствие и сострадание, но понимаем ли мы их значение? За обыденностью жизни, за суетой и гонкой времени, мы забыли, что значат эти, такие важные слова. Сочувствие – это значит разделить чувства другого человека, а сострадание – значит взять на себя часть страданий, облегчить горе. В литературе часто звучит эта тема. Есть прекрасный рассказ А.П. Платонова «Юшка», о человеке, стойко переносившем страдания, о жестокости, рядом живущих с ним, людей. Юшка, так звали героя рассказа, мужчина безобидный, наивный, и, как думали другие жители, глупый. Поэтому над ним издевались все, кому не лень. Взрослые были откровенно грубыми, они могли толкнуть Юшку, ударить, оскорбить, дети кричали вслед Юшке обидные слова, дразнились. Это считалось нормальным, детей никто не одергивал, взрослые не знали жалости. На бедном Юшке вымещали все свое недовольство, он был, как громоотвод, принимал на себя всю злость и грубость людскую. Однажды, после очередного толчка, Юшка упал и умер… И не стало человека с наивными глазами. В город приехала приемная дочь Юшки. Она благодаря отцу смогла окончить институт, стала врачом. Только теперь она узнала, что Юшки больше нет, узнала, как к нему относились люди, но вложенная в ее душу доброта не позволила девушке обозлиться. Дочь доброго и безобидного Юшки лечила людей, измывавшихся над ее отцом. В городе, где больше не было человека готового терпеть унижения и жестокость, ссоры стали частыми гостями в семьях. Злость жителей выплескивалась на них самих. «Юшка» очень интересный рассказ, но читать его трудно. Страшно осознавать, что вокруг есть такие же «Юшки», а мы их просто не замечаем и не стремимся замечать. А ведь именно на таких добрых, наивных и безобидных людях держится наша жизнь. Именно они напоминают нам, что у нас есть душа. Они смотрят в наши сердца, и мы не можем выдержать их взгляд. Может поэтому люди слабые и малодушные всегда стараются обидеть и унизить таких людей? Ведь проще всего отыграться на том, кто не даст отпор, кто терпеливо снесет обиду и оскорбление? Часто молодежь ругают за бездушие, неумение сострадать и сочувствовать. Конечно, современная молодежь может и кажется такой, но не все молодые люди грубые и жестокие. Я была свидетелем интересного происшествия, случившегося этой зимой. По дороге, впереди меня шли два парня: рэперские штаны, огромные кроссовки, походка вразвалочку… Со стороны – обычные современные молодые люди. На обочине в снегу билась ворона, она никак не могла взлететь. Ребята свернули к ней. Я ускорила шаги, мне стало страшно, что они обидят птицу. Ребята поймали ворону, оказалось, что к ее лапам прилип кусок пенопластовой потолочной плитки. Видно кто-то делал ремонт в квартире, выбросил кусок намазанный клеем в окно, ворона прилипла к пенопласту, она не могла ни ходить, ни взлететь. Парни осторожно отлепили этот кусок с клеем от лапок пленницы и отпустили птицу. Они беззащитную ворону ей жизнь. Я знаю, в душе каждого из нас живет «Юшка», мы стесняемся показать его друзьям, хотим быть «крутыми», но наступит время, и мы перестанем стесняться, потому, что только сострадание, жалость, сочувствие делают нас людьми. А мы – люди!
В рассказе Грина "Алые паруса" рассказывается о девочке Ассоль, которая верила в свою мечту о принце, который приплывет на корабле с алыми парусами и заберет ее с собой. Ассоль была дочерью Лонгрена, бывшего моряка. Лонгрена не особо любили в поселке, где он жил. Мать Ассоль умерла, когда она была маленькой. Роды у матери Ассоль тяжело и она потратила много денег на свое лечение, а муж пока что был в море. Поэтому она пошла просить денег взаймы у лавочника Мэннерса. Тот отказал, сказав, что он даст ей денег только, если она перестанет быть недотрогой. Женщине ничего не оставалось, как только пойти в город и заложить кольцо. Пока она шла в город, она попала под дождь, простудилась и умерла. Так Лонгрен остался один с ребенком на руках. Он больше не мог ходить в море и стал зарабатывать на жизнь продажей моделей парусников. Позднее Лонгрен отомстил Мэннерсу. Увидев, что лавочника на лодке унесло далеко в море, он просто стоял и ничего не делал. Когда же он понял, что лавочнику уже не он прокричал ему, что его жена так же умоляла когда-то о Позже далеко в море лавочника подобрал пароход и перед смертью он рассказал о том, кто виноват в его гибели. После этого односельчане стали открыто ненавидеть Лонгрена. Эта ненависть постепенно перешла и на Ассоль. Но девочка ничего не замечала. Она жила в своих мечтах. Старый Лонгрен заменял ей и друзей, и мать. Когда Ассоль было 8 лет, Лонгрен отправил ее в город с новыми игрушками. Среди них была яхта с алыми парусами. Девочка спустила кораблик в ручей. Поток понес его к устью, где она увидела незнакомца, который держал в руках ее кораблик. Это был Эгль, собиратель сказок. Именно он рассказал Ассоль о том, что однажды за ней приплывет принц на таком же корабле и увезет с собой. Девочка рассказала об этом отцу. Но это услышал нищий и всем растрепал о принце. После этого Ассоль прослыла полоумной. Артур Грэй же рос в родовом замке. Вся его жизнь уже была предопределена. Грэй был мальчиком с очень живой душой, он был умен, отзывчив и решителен. Однажды в библиотеке замка Грэй увидел картину мариниста. После этого он решил стать моряком. Он сбежал из дома и поступил на шхуну "Ансельм". Капитан шхуны, оценив характер Грэя, научил его всем морским премудростям. В 20 лет Грэй уже купил свой корабль. Однажды он приплыл в Лисс, который был недалеко от Каперны, где жила Ассоль. Там, прогуливаясь по берегу, он увидел в зарослях спящую Ассоль. Она поразила его, поэтому, уходя, он надел ей на палец свое старинное кольцо. После этого. несмотря на слухи о том, что Ассоль полоумна, Грэй покупает в Лиссе алый шелк и нанимает оркестр. На следующий день его корабль под алыми парусами берет курс на Каперну. Ассоль была поражена, когда увидела корабль из своей мечты. Через некоторое время Ассоль уже была в каюте. Все случилось так, как ей и предсказывали.
Бабель приехал в Первую Конную как корреспондент газеты «Красный кавалерист» под псевдонимом Кирилл Васильевич Лютов. Двигаясь с частями, он должен был писать агитационные статьи, вести дневник военных действий. На ходу, в лесу, в отбитом у неприятеля городе Бабель вел и свой личный дневник. Где-то с обозом двигались рукописи — многие из них, как и предчувствовал Бабель, пропали. Сохранилась лишь одна тетрадка. Но дневниковые записи запечатлелись в памяти, и их резонанс определил тональность «Конармии». На фронте Бабель попал в среду казачества. Исконно иррегулярное войско, казачество в царское время проходило военную службу со своим снаряжением, своими конями и холодным оружием. Во время конармейского похода оторванные от тылов казаки вынуждены были кормиться сами и сами же обеспечивать себя лошадьми за счет местного населения, что нередко приводило к кровавым инцидентам. К тому же казаки шли по местам, где воевали в Первую мировую войну. Их раздражали чужой быт, чужая культура, попытки евреев, поляков, украинцев сохранить стабильный уклад жизни. Привычка к смерти за время войны притупила в них страх смерти, чувство жизни. И казаки давали выход своей усталости, гонору, хладнокровному отношению к своей и тем более к чужой смерти, пренебрежению к личному достоинству другого человека. Насилие встало в обыденный ряд. Чувствуя, что на глубине людской психологии жил смутный инстинктивный порыв к свободе и воле, Бабель в то же время остро ощущал незрелость, отсутствие культуры, грубость казачьей массы, и ему было трудно представить себе, как будут прорастать в этом сознании идеи революции. Все это предопределило сложную тональность книги. Примером может служить рассказ «Переход через Збруч», открывающий «Конармию»: «Поля пурпурного мака цветут вокруг нас, полуденный ветер играет в желтеющей ржи, девственная гречиха встает на горизонте, как стена дальнего монастыря. Тихая Волынь изгибается, Волынь уходит от нас в жемчужный туман березовых рощ, она вползает в цветистые пригорки и ослабевшими руками путается в зарослях хмеля. Оранжевое солнце катится по небу, как отрубленная голова, нежный свет загорается в ущельях туч, штандарты заката веют над нашими головами. Запах вчерашней крови и убитых лошадей капает в вечернюю прохладу. Почерневший Збруч шумит и закручивает пенистые узлы своих порогов. Мосты разрушены, и мы переезжаем реку вброд. Величавая луна лежит на волнах. Лошади по спину уходят в воду, звучные потоки сочатся между сотнями лошадиных ног. Кто-то тонет и звучно порочит Богородицу. Река усеяна черными квадратами телег, она полна гула, свиста и песен, гремящих поверх лунных змей и сияющих ям». Мы видим: внутреннее напряжение в текстах Бабеля создается отношениями слова и «противослова», говоря словами М. М. Бахтина. Поля пурпурного мака, которые «цветут вокруг нас», так же как «девственная гречиха» и полуденный ветер, играющий в «желтеющей ржи», — все это расслабляет и умиротворяет читателя, и даже фраза «тихая Волынь изгибается» еще находится как бы внутри этого настроения. Но заметим: ощущение опасности и подвоха, скрытое в мирной природе, усиливается. «Волынь уходит от нас в жемчужный туман березовых рощ, она вползает в цветистые пригорки и ослабевшими руками путается в зарослях хмеля». Небо еще названо «оранжевым» (что ассоциируется с желтыми насыщенными лучами солнца в закатную пору), но оно катится по небу, «как отрубленная голова», еще загорается «нежный свет», но он загорается в «ущельях туч»; закат определяется через знаки войны — «штандарты заката веют над нашими головами». Но и «вечерняя прохлада» — это из какой-то другой, мирной жизни. Сейчас же: «Почерневший Збруч шумит и закручивает пенистые узлы своих порогов. Мосты разрушены, и мы переезжаем реку вброд». В середине отрезка начинает казаться, что картина разрушения доминирует, что она определяет смысловой акцент. Но рядом Бабель ставит фразу, полную мира и спокойствия: «Величавая луна лежит на волнах». Соседние строчки как будто написаны в тон: «Лошади по спину уходят в воду, звучные потоки сочатся между сотнями лошадиных ног. Кто-то тонет и звучно порочит Богородицу», но это — мнимое спокойствие: абзац кончается фразой, где слово и «противослово» спрессованы, связаны в такой же тугой узел: «Река усеяна черными квадратами телег, она полна гула, свиста и песен, гремящих поверх лунных змей и сияющих ям». С разных сторон текста идут токи к одному образному центру, который как бы вбирает в себя пучок разнообразных смысловых оттенков, концентрирует их в одном новом поэтическом тропе.