Я очень люблю читать, и моя любимая книга - замечательный роман А. Дюма «Три мушкетера». Я знаю, что великолепная четверка бесстрашных мушкетеров короля покорила сердца многих читателей, меня же больше всего привлекает образ Атоса. Я представляю себе его таким, каким увидела в фильме «Д'Артаньян и три мушкетера» в исполнении Вениамина Смехова. Атос среднего роста, пропорционального телосложения. Его высокий лоб выдает незаурядный ум, тонкие губы - сдержанность, прямой нос, светлая кожа и ухоженные руки говорят о благородном происхождении. Атоса не назовешь красавцем, как, например, Арамиса, но он для меня - идеал мужской красоты. Длинная шпага, высокие сапоги, широкий мушкетерский плащ делают моего героя просто неотразимым. В отличие от многих моих знакомых, Атос никогда не сутулится, его плечи всегда расправлены, что выдает в нем человека уверенного в себе, несуетливого, гордого. Однако при всем его чувстве собственного достоинства в Атосе нет ни капли самовлюбленности, тщеславия, хвастовства. Решительный и смелый, он всегда готов постоять не только за друзей, но и за несправедливо обиженных, слабых. На первом месте у Атоса была защита чести и человеческого достоинства, и горе грубиянам, хамам и наглецам, если он оказывается рядом! Часто, попадая в затруднительную ситуацию, я думаю: а как бы на моем месте поступил мой любимый герой? Ведь он никогда не принимал скоропалительных решений и всегда был ответственен за совершаемые им дела и поступки. Мне очень хочется быть похожей на Атоса, и я старательно вырабатывать в себе качества, которых мне для этого не хватает: решительность, уравновешенность и осмотрительность.
Вадим Кожевников. Военные рассказы Март-апрель Изодранный комбинезон, прогоревший во время ночевок у костра, свободно болтался на капитане Петре Федоровиче Жаворонкове. Рыжая патлатая борода и черные от въевшейся грязи морщины делали лицо капитана старческим. В марте он со специальным заданием прыгнул с парашютом в тыл врага, и теперь, когда снег стаял и всюду копошились ручьи, пробираться обратно по лесу в набухших водой валенках было очень тяжело. Первое время он шел только ночью, днем отлеживался в ямах. Но теперь, боясь обессилеть от голода, он шел и днем. Капитан выполнил задание. Оставалось только разыскать радиста-метеоролога, сброшенного сюда два месяца назад. Последние четыре дня он почти ничего не ел. Шагая в мокром лесу, голодными глазами косился на белые стволы берез, кору которых — он знал — можно истолочь, сварить в банке и потом есть, как горькую кашу, пахнущую деревом и деревянную на вкус... Размышляя в трудные минуты, капитан обращался к себе, словно к спутнику, достойному и мужественному. "Принимая во внимание чрезвычайное обстоятельство, — думал капитан, — вы можете выбраться на шоссе. Кстати, тогда удастся переменить обувь. Но, вообще говоря, налеты на одиночные немецкие транспорты указывают на ваше тяжелое положение. И, как говорится, вопль брюха заглушает в вас голос рассудка". Привыкнув к длительному одиночеству, капитан мог рассуждать с самим собой до тех пор, пока не уставал или, как он признавался себе, не начинал говорить глупостей. Капитану казалось, что тот, второй, с кем он беседовал, очень неплохой парень, все понимает, добрый, душевный. Лишь изредка капитан грубо прерывал его. Этот окрик возникал при малейшем шорохе или при виде лыжни, оттаявшей и черствой. Но мнение капитана о своем двойнике, душевном и все понимающем парне, несколько расходилось с мнением товарищей. Капитан в отряде считался человеком мало симпатичным. Неразговорчивый, сдержанный, он не располагал и других к дружеской откровенности. Для новичков, впервые отправляющихся в рейд, он не находил ласковых, ободряющих слов. Возвращаясь после задания, капитан старался избегать восторженных встреч. Уклоняясь от объятий, он бормотал: — Побриться бы надо, а то щеки как у ежа, — и поспешно проходил к себе. О работе в тылу у немцев он не любил рассказывать и ограничивался рапортом начальнику. Отдыхая после задания, валялся на койке, к обеду выходил заспанный, угрюмый. — Неинтересный человек, — говорили о нем, — скучный. Одно время распространился слух, оправдывающий его поведение. Будто в первые дни войны его семья была уничтожена фашистами. Узнав об этих разговорах, капитан вышел к обеду с письмом в руках. Хлебая суп и держа перед глазами письмо, он сообщил: — Жена пишет. Все переглянулись. Многие думали: капитан потому такой нелюдимый, что его постигло несчастье. А несчастья никакого не было. А потом капитан не любил скрипки. Звук смычка действовал на него раздражающе. ...Голый и мокрый лес. Топкая почва, ямы, заполненные грязной водой, дряблый, болотистый снег. Тоскливо брести по этим одичавшим местам одинокому, усталому, измученному человеку. Но капитан умышленно выбирал эти дикие места, где встреча с немцами менее вероятна. И чем более заброшенной и забытой выглядела земля, тем поступь капитана была увереннее. Вот только голод начинал мучить. Капитан временами плохо видел. Он останавливался, тер глаза и, когда это не бил себя кулаком в шерстяной рукавице по скулам, чтобы восстановить кровообращение. Спускаясь в балку, капитан наклонился к крохотному водопаду, стекавшему с ледяной бахромы откоса, и стал пить воду, ощущая тошнотный, пресный вкус талого снега.
