Онегин был по мненью многих (Судей решительных и строгих) Ученый малый, но педант: Имел он счастливый талант Без принужденья в разговоре Коснуться до всего слегка, С ученым видом знатока Хранить молчанье в важном споре И возбуждать улыбку дам Огнем нежданных эпиграмм.
Латынь из моды вышла ныне: Так, если правду вам сказать, Он знал довольно по-латыне, Чтоб эпиграфы разбирать, Потолковать об Ювенале, В конце письма поставить vale, Да помнил, хоть не без греха, Из Энеиды два стиха. Вот мой Онегин на свободе; Острижен по последней моде, Как dandy 2 лондонский одет — И наконец увидел свет. Он по-французски совершенно Мог изъясняться и писал; Легко мазурку танцевал И кланялся непринужденно; 3. Высокой страсти не имея Для звуков жизни не щадить, Не мог он ямба от хорея, Как мы ни бились, отличить. Бранил Гомера, Феокрита; Зато читал Адама Смита И был глубокой эконом, То есть умел судить о том, Как государство богатеет, И чем живет, и почему Не нужно золота ему,
4. Как рано мог он лицемерить, Таить надежду, ревновать, Разуверять, заставить верить, Казаться мрачным, изнывать, Являться гордым и послушным, Внимательным иль равнодушным! Как томно был он молчалив, Как пламенно красноречив, В сердечных письмах как небрежен!
5. Как он умел казаться новым, Шутя невинность изумлять, Пугать отчаяньем готовым, Приятной лестью забавлять, Ловить минуту умиленья, Невинных лет предубежденья Умом и страстью побеждать, Невольной ласки ожидать, Молить и требовать признанья, Подслушать сердца первый звук, Преследовать любовь, и вдруг Добиться тайного свиданья.. .
6. Как рано мог уж он тревожить Сердца кокеток записных! Когда ж хотелось уничтожить Ему соперников своих, Как он язвительно злословил! Какие сети им готовил!
7. Онегин входит, Идет меж кресел по ногам, Двойной лорнет скосясь наводит На ложи незнакомых дам; Все ярусы окинул взором, Всё видел: лицами, убором Ужасно недоволен он; С мужчинами со всех сторон Раскланялся, потом на сцену В большом рассеянье взглянул, Отворотился — и зевнул,
8. Второй Чадаев, мой Евгений, Боясь ревнивых осуждений, В своей одежде был педант И то, что мы назвали франт. Он три часа по крайней мере Пред зеркалами проводил И из уборной выходил Подобный ветреной Венере, Когда, надев мужской наряд, Богиня едет в маскарад.
9. Нет: рано чувства в нем остыли; Ему наскучил света шум; Красавицы не долго были Предмет его привычных дум; Измены утомить успели; Друзья и дружба надоели, Затем, что не всегда же мог Beef-steaks и страсбургский пирог Шампанской обливать бутылкой И сыпать острые слова, Когда болела голова; И хоть он был повеса пылкой, Но разлюбил он наконец И брань, и саблю, и свинец.
10. Два дня ему казались новы Уединенные поля, Прохлада сумрачной дубровы, Журчанье тихого ручья; На третий роща, холм и поле Его не занимали боле; Потом уж наводили сон; Потом увидел ясно он, Что и в деревне скука та же, Хоть нет ни улиц, ни дворцов, Ни карт, ни балов, ни стихов. Хандра ждала его на страже,
Василий Иванович Базаров — отец Базарова, отставной армейский хирург, и мелкий помещик-крепостник. Образованный и просвещённый, он, тем не менее, чувствует, подобно многим, что сельская изоляция оставила его вне пределов досягаемости современных идей. Он, таким образом, сохраняет приверженность традиции, проявляющуюся, главным образом, в преданности к Богу и к своему сыну. Образы стариков Базаровых — людей простых, наивно-старомодных, доживающих свой век в «стареньком и тёпленьком» домике под соломенной крышей. Они боготворят своего сына, которому — по их убеждению — суждена великая будущность. В нём вся их жизнь, вся их гордость. Но Базаров не любит «нежностей» , и они стыдливо прячут перед ним свои чувства, свою трепетную заботливость о нём. Как живой встаёт перед нами Василий Иванович Базаров, «высокий, худощавый человек с взъерошенными волосами и тонким орлиным носом» , с трубкой в зубах, «отставной ветеран» (как он себя именует) . Он прожил долгую кочевую жизнь военного лекаря, «в каких только обществах не бывал, с кем не важивался! » Не без гордости бережёт он воспоминание из далёких лет своей походной жизни: «Я у князя Витгенштейна и у Жуковского пульс щупал» . Живёт в нём и другое, утаённое воспоминание — о декабристах: «Техто, в южной армии, по четырнадцатому, вы понимаете (и тут Василий Иванович значительно сжал губы) , всех знал наперечёт» . Он старается «не отстать от века» , быть тем «мыслящим человеком» , для которого «нет захолустья» . Ему не хочется перед такими передовыми людьми, как Базаров и Аркадий, ударить лицом в грязь, и он пытается блеснуть перед ними своим интересом к науке, заводит речь «о тяжёлых опасениях, внушаемых ему наполеоновской политикой и запутанностью итальянского вопроса» . Выражается он витиевато («пора путешественникам нового человека» Базарова, то он стремился и тут остаться, прежде всего, честным, взыскательным, объективным художником. В частных письмах и в заметке «По поводу «Отцов и детей» Тургенев защищал своё «любимое детище» — Базарова, который был в его понимании честным, правдивым, демократом до мозга костей, «провозвестником, крупной фигурой, одарённой известным обаянием, не лишённой некоторого ареола» . Основу тургеневских романов составляет идейная борьба, столкновение людей с различными, часто непримиримо враждебными взглядами. Конфликтом, положенным в основу романа «Отцы и дети» , и является не борьба людей разных возрастов, разных поколений, а борьба нового со старым, «схватки» демократа-разночинца Базарова с дворянами Кирсановыми. Центральными героями романа являются, поэтому Базаров, олицетворяющий собой русскую «новь» , как её себе представлял Тургенев, и старая, барская Россия, представленная «феодалами» Кирсановыми, скучающей «герцогиней» Одинцовой, сановным «тузом» Колязиным, суетливым «деспотом» губернатором «Бурдалу» .
