Лиза старалась как можно лучшее скрыть себя под маской милой крестьянки - дочери кузнеца Акулиной.Девушка одевала простые деревенские сарафаны и пыталась разговаривать на более крестьянском акценте.Надевала двубортную одежду с длинными прямыми рукавами и не высоким воротничком.Даже возможно,что Лиза украшала свою одежду тесьмой,черным Она пыталась ходить босой,но не привыкшие к горячему песку и к острым камням ноги не выносили этого,поэтому лучший вариант были лапти,что и надела наша барышня-крестьянка.
Краткий анализ стихотворения Рубцова "Звезда полей". Стихотворение было создано в поздний период творчества поэта. Рубцов много видел и много земель поведал, но для него не было ничего ближе и родней, чем северная, бедная на урожай, но щедрая на душевное тепло родная земля, поэтому лирическое произведение посвящено его родине - России. Лирический герой размышляет о роли дома, родного края(области) в жизни обычного человека. В стихотворении прослеживается Есенинская поэтическая традиция: та же любовь к среднерусской природе. «Звезда полей» — художественный образ, символ маленькой родины, идейный смысл стихотворения. Город отодвигается на второй план, а природа в своей естественной красотой и насыщенностью воплощает необходимую душе гармонию: Звезда полей горит, не угасая, Для всех тревожных жителей земли, Своим лучом приветливым касаясь Всех городов, поднявшихся вдали. Но только здесь, во мгле заледенелой, Она восходит ярче и полней, И счастлив я, пока на свете белом Горит, горит звезда моих полей… Для поэта природа стала своеобразным источником вдохновения. Сам Рубцов писал о себе: «Особенно люблю темы родины искитаний, жизни и смерти, любви и удали. Думаю, что стихи сильны и долговечны тогда, когда они идут через личное, через частное, но при этом нужна масштабность и жизненная характерность настроений, переживаний, размышлений…».
Куда меня только не гоняли за два года плена! Половину Германии объехал за это время. <...> В начале сентября из лагеря под городом Кюстрином перебросили нас, сто сорок два человека советских военнопленных, в лагерь Б-14, неподалеку от Дрездена. К тому времени в этом лагере было около двух тысяч наших. Все работали на каменном карьере, вручную долбили, резали, крошили немецкий камень. Норма — четыре кубометра в день на душу, заметь, на такую душу, какая и без этого чуть-чуть, на одной ниточке, в теле держалась. Тут и началось: через два месяца от ста сорока двух человек нашего эшелона осталось нас пятьдесят семь. <...> А лагерная охрана каждый день пьет, песни горланят, радуются, ликуют. И вот как-то вечером вернулись мы в барак с работы. Целый день дождь шел, лохмотья на нас хоть выжми; все мы на холодном ветру продрогли, как собаки, зуб на зуб не попадает. А обсушиться негде, согреться — то же самое, и к тому же голодные не то что до смерти, а даже еще хуже. Но вечером нам еды не полагалось. Снял я с себя мокрое рванье, кинул на нары и говорю: «Им по четыре кубометра выработки надо, а на могилу каждому из нас и одного кубометра через глаза хватит». Только и сказал, но ведь нашелся же из своих какой-то подлец, донес коменданту лагеря про эти мои горькие слова. <...> Комендантом лагеря, или, по-ихнему, лагерфюрером, был у нас немец Мюллер. Невысокого роста, плотный, белобрысый и сам весь какой-то белый: и волосы на голове белые, и брови, и ресницы, даже глаза у него были белесые, навыкате. По-русски говорил, как мы с тобой, да еще на «о» налегал, будто коренной волжанин. <...> Бывало, выстроит нас перед блоком — барак они так называли,— идет перед строем со своей сворой эсэсовцев, правую руку держит на отлете. Она у него в кожаной перчатке, а в перчатке свинцовая прокладка, чтобы пальцев не повредить. Идет и бьет каждого второго в нос, кровь пускает. Это он называл «профилактикой от гриппа». И так каждый день. Всего четыре блока в лагере было, и вот он нынче первому блоку «профилактику» устраивает, завтра второму и так далее. Аккуратный был гад, без выходных работал. <...>
