Была уже ночь, когда Малюта, после пытки Колычевых, родственников и друзей сведенного митрополита, вышел наконец из тюрьмы. Густые тучи, как черные горы, нависли над Слободою и грозили непогодой. В доме Малюты все уже спали. Не спал один Максим. Он вышел навстречу к отцу.
— Батюшка, — сказал Максим, — я ждал тебя; мне нужно переговорить с тобою.
— О чем? — спросил Малюта и невольно отворотил взгляд. Григорий Лукьянович никогда не дрожал перед врагом, но в присутствии Максима ему было неловко.
— Я завтра еду, — продолжал Максим, — прости, батюшка!
— Куда? — спросил Малюта и этот раз устремил тусклый взгляд свой на Максима.
— Куда глаза глядят, батюшка; земля не клином сошлась, места довольно!
— Да что, ты с ума спятил али дурь на себя напустил? И подлинно дурь напустил! Что ты сегодня за обедом наделал? Как у тебя язык повернулся царю перечить? Знаешь ли, кто он и кто ты?
— Знаю, батюшка; и знаю, что он мне за то сказал. А все же мне нельзя оставаться.
— Ах ты, самодур! Да откуда у тебя своя воля взялась? Что сталось с тобой сегодня? Отчего ты теперь уезжать вздумал, когда царь тебя изволил, с начальными людьми сравнял? Отчего именно теперь?
— Мне давно тяжело с вами, батюшка; ты сам знаешь; но я не доверял себе; с самого детства только и слышал отовсюду, что царева воля — божья воля, что нет тяжелее греха, как думать иначе, чем царь. И отец Левкий, и все попы слободские мне на духу в великий грех ставили, что я к вам не мыслю. Поневоле иногда раздумье брало, прав ли я один против всех вас? Поневоле уезжать откладывал. А сегодня, — продолжал Максим, и румянец живо заиграл на лице его, — сегодня я понял, что я прав! Как услышал князя Серебряного, как узнал, что он твой объезд за душегубство разбил и не заперся перед царем в своем правом деле, но как мученик пошел за него на смерть, — тогда забилось к нему сердце мое, как ни к кому еще не бивалось, и вышло из мысли моей колебание, и стало мне ясно как день, что не на вашей стороне правда!
— Так вот кто тебя с толку сбил! — вскричал Малюта, и без того озлобленный на Серебряного. — Так вот кто тебя с толку сбил! Попадись он мне только в руки, не скорою смертью издохнет он у меня, собака!
— Господь сохранит его от рук твоих! — сказал Максим, делая крестное знамение. — Не попустит он тебя все доброе на Руси погубить! Да, — продолжал, одушевляясь, сын Малюты, — лишь увидел я князя Никиту Романыча, понял, что хорошо б жить вместе с ним, и захотелось мне попроситься к нему, но совестно подойти было: очи мои на него не подымутся, пока буду эту одежу носить!
Малюта слушал сына, и два чувства спорили в нем между собою. Ему хотелось закричать на Максима, затопать на него ногами и привести его угрозами к повиновению, но невольное уважение сковывало его злобу. Он понимал чутьем, что угроза теперь не подействует, и в низкой душе своей начал искать других средств, чтоб удержать сына.
— Максимушка! — сказал он, принимая заискивающий вид, насколько позволяло зверское лицо его, — не в пору ты уезжать затеял! Твое слово понравилось сегодня царю. Хоть и напугал ты меня порядком, да заступились, видно, святые угодники за нас, умягчили сердце батюшки-государя. Вместо чтоб казнить, он похвалил тебя, и жалованья тебе прибавил, и собольею шубой Посмотри, коли ты теперь в гору не пойдешь! А покамест чем тебе здесь не житье?
Максим бросился в ноги Малюты.
— Не житье мне здесь, батюшка, не житье! Не по силам дома оставаться! Невмоготу слышать вой да плач по вся дни, невтерпеж видеть, что отец мой…
Максим остановился.
— Ну? — сказал Малюта.
— Что отец мой — палач! — произнес Максим и опустил взор, как бы испугавшись, что мог сказать отцу такое слово.
Но Малюта не смутился этим названием.
— Палач палачу рознь! — произнес он, покосившись в угол избы. — Ино рядовой человек, ино начальный; ино простых воров казнить, ино бояр, что подтачивают царский престол и всему государству шатанье готовят. Я в разбойный приказ не вступаюсь; мой топор только и сечет, что изменничьи боярские головы!
— Замолчи, отец! — сказал, вставая, Максим, — не возмущай мне сердце такою речью! Кто из тех, кого погубил ты, умышлял на царя? Кто из них замутил государство? Не по винам, а по злобе своей сечешь ты боярские головы! Кабы не ты, и царь был бы милостивее. Но вы ищете измены, вы пытками вымучиваете изветы[1], вы, вы всей крови заводчики! Нет, отец, не гневи бога, не клевещи на бояр, а скажи лучше, что без разбора хочешь вконец извести боярский корень!
-Привет, лучик!- радостно сказала Сова,-почему ты такой грустный? -Эх, Сова. Все таки не спал я ночью. Волновался за пчелок! Вдруг они не помирились? А еще сегодня туча пройдет. Уже через несколько часов туча загородит солнышко и я вряд ли что-нибудь успею...
-Не печалься, лучик! Я узнаю у пчелок, помирились они или нет. А вот когда туча загородит солнышко ты лучше поспи. Отдохни хорошенько, а вот там уже и трудится будешь!- весело сказала Сова.
-Ах,ах, Сова, как же я буду спать если не буду знать результат спора пчелок?
-Ради тебя, я брошу свои дела и пойду к пчелкам прямо сейчас. Я очень постараюсь успеть тебе рассказать перед тем как солнце закроет тучка.
Сова! Ты самая лучшая подруга!- благодарно сказал луч,- ну а пока, я постараюсь закончит несколько дел!
И Сова побрела по лесу искать пчел. Сова очень спешила. Вскоре она нашла пчел. Пчелки действительно помирились и теперь вместе собирали мед. Сова недолго искала Лучик, и поэтому она успела перед тем как тучка закроет солнце. Она пожелала Лучику сладких снов и пошла по делам.
Вот так вот у меня получилось, надеюсь тебе понравилось и ты написала это в своей домашней работе. Удачи!
-Привет, лучик!- радостно сказала Сова,-почему ты такой грустный? -Эх, Сова. Все таки не спал я ночью. Волновался за пчелок! Вдруг они не помирились? А еще сегодня туча пройдет. Уже через несколько часов туча загородит солнышко и я вряд ли что-нибудь успею...
-Не печалься, лучик! Я узнаю у пчелок, помирились они или нет. А вот когда туча загородит солнышко ты лучше поспи. Отдохни хорошенько, а вот там уже и трудится будешь!- весело сказала Сова.
-Ах,ах, Сова, как же я буду спать если не буду знать результат спора пчелок?
-Ради тебя, я брошу свои дела и пойду к пчелкам прямо сейчас. Я очень постараюсь успеть тебе рассказать перед тем как солнце закроет тучка.
Сова! Ты самая лучшая подруга!- благодарно сказал луч,- ну а пока, я постараюсь закончит несколько дел!
И Сова побрела по лесу искать пчел. Сова очень спешила. Вскоре она нашла пчел. Пчелки действительно помирились и теперь вместе собирали мед. Сова недолго искала Лучик, и поэтому она успела перед тем как тучка закроет солнце. Она пожелала Лучику сладких снов и пошла по делам.
Вот так вот у меня получилось, надеюсь тебе понравилось и ты написала это в своей домашней работе. Удачи!
Была уже ночь, когда Малюта, после пытки Колычевых, родственников и друзей сведенного митрополита, вышел наконец из тюрьмы. Густые тучи, как черные горы, нависли над Слободою и грозили непогодой. В доме Малюты все уже спали. Не спал один Максим. Он вышел навстречу к отцу.
— Батюшка, — сказал Максим, — я ждал тебя; мне нужно переговорить с тобою.
— О чем? — спросил Малюта и невольно отворотил взгляд. Григорий Лукьянович никогда не дрожал перед врагом, но в присутствии Максима ему было неловко.
— Я завтра еду, — продолжал Максим, — прости, батюшка!
— Куда? — спросил Малюта и этот раз устремил тусклый взгляд свой на Максима.
— Куда глаза глядят, батюшка; земля не клином сошлась, места довольно!
— Да что, ты с ума спятил али дурь на себя напустил? И подлинно дурь напустил! Что ты сегодня за обедом наделал? Как у тебя язык повернулся царю перечить? Знаешь ли, кто он и кто ты?
— Знаю, батюшка; и знаю, что он мне за то сказал. А все же мне нельзя оставаться.
— Ах ты, самодур! Да откуда у тебя своя воля взялась? Что сталось с тобой сегодня? Отчего ты теперь уезжать вздумал, когда царь тебя изволил, с начальными людьми сравнял? Отчего именно теперь?
— Мне давно тяжело с вами, батюшка; ты сам знаешь; но я не доверял себе; с самого детства только и слышал отовсюду, что царева воля — божья воля, что нет тяжелее греха, как думать иначе, чем царь. И отец Левкий, и все попы слободские мне на духу в великий грех ставили, что я к вам не мыслю. Поневоле иногда раздумье брало, прав ли я один против всех вас? Поневоле уезжать откладывал. А сегодня, — продолжал Максим, и румянец живо заиграл на лице его, — сегодня я понял, что я прав! Как услышал князя Серебряного, как узнал, что он твой объезд за душегубство разбил и не заперся перед царем в своем правом деле, но как мученик пошел за него на смерть, — тогда забилось к нему сердце мое, как ни к кому еще не бивалось, и вышло из мысли моей колебание, и стало мне ясно как день, что не на вашей стороне правда!
— Так вот кто тебя с толку сбил! — вскричал Малюта, и без того озлобленный на Серебряного. — Так вот кто тебя с толку сбил! Попадись он мне только в руки, не скорою смертью издохнет он у меня, собака!
— Господь сохранит его от рук твоих! — сказал Максим, делая крестное знамение. — Не попустит он тебя все доброе на Руси погубить! Да, — продолжал, одушевляясь, сын Малюты, — лишь увидел я князя Никиту Романыча, понял, что хорошо б жить вместе с ним, и захотелось мне попроситься к нему, но совестно подойти было: очи мои на него не подымутся, пока буду эту одежу носить!
Малюта слушал сына, и два чувства спорили в нем между собою. Ему хотелось закричать на Максима, затопать на него ногами и привести его угрозами к повиновению, но невольное уважение сковывало его злобу. Он понимал чутьем, что угроза теперь не подействует, и в низкой душе своей начал искать других средств, чтоб удержать сына.
— Максимушка! — сказал он, принимая заискивающий вид, насколько позволяло зверское лицо его, — не в пору ты уезжать затеял! Твое слово понравилось сегодня царю. Хоть и напугал ты меня порядком, да заступились, видно, святые угодники за нас, умягчили сердце батюшки-государя. Вместо чтоб казнить, он похвалил тебя, и жалованья тебе прибавил, и собольею шубой Посмотри, коли ты теперь в гору не пойдешь! А покамест чем тебе здесь не житье?
Максим бросился в ноги Малюты.
— Не житье мне здесь, батюшка, не житье! Не по силам дома оставаться! Невмоготу слышать вой да плач по вся дни, невтерпеж видеть, что отец мой…
Максим остановился.
— Ну? — сказал Малюта.
— Что отец мой — палач! — произнес Максим и опустил взор, как бы испугавшись, что мог сказать отцу такое слово.
Но Малюта не смутился этим названием.
— Палач палачу рознь! — произнес он, покосившись в угол избы. — Ино рядовой человек, ино начальный; ино простых воров казнить, ино бояр, что подтачивают царский престол и всему государству шатанье готовят. Я в разбойный приказ не вступаюсь; мой топор только и сечет, что изменничьи боярские головы!
— Замолчи, отец! — сказал, вставая, Максим, — не возмущай мне сердце такою речью! Кто из тех, кого погубил ты, умышлял на царя? Кто из них замутил государство? Не по винам, а по злобе своей сечешь ты боярские головы! Кабы не ты, и царь был бы милостивее. Но вы ищете измены, вы пытками вымучиваете изветы[1], вы, вы всей крови заводчики! Нет, отец, не гневи бога, не клевещи на бояр, а скажи лучше, что без разбора хочешь вконец извести боярский корень!