Ябы это сделала в виде письма. вот так: . дорогой друг, вчера я вернулся из похода. впечатлений много, постараюсь тебе рассказать кое что. я взял с собой собаку фокса и он веселил нас там своими выходками. то лаял на белку, то убегал и мы его долго искали, то рыл норы, почуяв полевых мышей. но самое смешное, что он стащил у нас колбасу, зарыл её где-то, бегал к своему тайнику и лакомился втихоря, а мы довольствовались консервами. в лесу хорошо, вот только комары.. но мы развели костёр и варили уху из мелкой рыбёшки, которую сами и поймали в маленькой речушке, что протекает совсем рядом. красивые у нас в россии места! какие поляны с цветами, берёзы белые, могучие дубы- загляденье. а ночью небо звёздное, так и тянет на поэзию. жалею, что мало читал, надо восполнить этот пробел. в следующий раз пойдём вместе с нами! приезжай, не !
И. С. Тургенев. "Певцы" из "Записок охотника": "Он глубоко вздохнул и запел.. . Первый звук его голоса был слаб и неровен и, казалось, не выходил из его груди, но принесся откуда-то издалека, словно залетел случайно в комнату. Странно подействовал этот трепещущий, звенящий звук на всех нас; мы взглянули друг на друга, а жена Николая Иваныча так и выпрямилась. За этим первым звуком последовал другой, более твердый и протяжный, но все еще видимо дрожащий, как струна, когда, внезапно прозвенев под сильным пальцем, она колеблется последним, быстро замирающим колебаньем, за вторым - третий, и, понемногу разгорячаясь и расширяясь, полилась заунывная песня. "Не одна во поле дороженька пролегала", - пел он, и всем нам сладко становилось и жутко. Я, признаюсь, редко слыхивал подобный голос: он был слегка разбит и звенел, как надтреснутый; он даже сначала отзывался чем-то болезненным; но в нем была и неподдельная глубокая страсть, и молодость, и сила, и сладость, и какая-то увлекательно-беспечная, грустная скорбь. Русская, правдивая, горячая душа звучала и дышала в нем и так и хватала вас за сердце, хватала прямо за его русские струны. Песнь росла, разливалась. Яковом, видимо, овладевало упоение: он уже не робел, он отдавался весь своему счастью; голос его не трепетал более - он дрожал, но той едва заметной внутренней дрожью страсти, которая стрелой вонзается в душу слушателя, и беспрестанно крепчал, твердел и расширялся".
