1. Кто был Троекуров?
2. Кто был Дубровский?
3. Почему Троекуров и Дубровский дружили?
4. Что случилось в имении Троекурова, и почему он обиделся на Дубровского?
5. Где жил сын Андрея Дубровского?
6. Как жил Владимир Дубровский в Петербурге?
7. Кто написал письмо Владимиру Дубровскому в Петербург?
8. Что произошло на суде?
9. Что случилось с Дубровским-старшим после суда?
10. Что решил делать Владимир после смерти отца?
11. Кем стал Владимир?
12. Каким был разбойником Владимир?
13. Кого он взял в разбойники?
14. Как он проник в имение Троекурова?
15. Кого полюбил Владимир?
16. За кого решают выдать замуж Машу?
17. Как Маша могла дать знать Владимиру, что ей нужна его
18. Что случилось по дороге, когда ехали Маша и князь после венчания?
19. Почему Маша отказалась от Владимира?
20. Что решил сделать Владимир?
ответы:
1. Богатым помещиком, самодуром.
2. Бедным помещиком, благородным.
3. Потому что их связывала служба.
4. Слуга Троекурова обидел Дубровского, а Дубровский написал письмо Троекурову о том, что слуга должен извиниться перед ним. Это рассердило Троекурова.
5. В Петербурге.
6. Развлекался, веселился, тратил деньги отца, играл в азартные игры.
7. Няня Егоровна.
8. Дубровский не смог отстоять права на свое имение Кистеневку, Троекуров стал владельцем Кистеневки.
9. Андрей Дубровский теряет рассудок и умирает.
10. Он решил поджечь Кистеневку.
11. Он стал разбойником.
12. Он был благородным, не грабил всех.
13. Своих крепостных.
14. Под именем Дефорж (учитель французского).
15. Машу Троекурову — дочь Кириллы Троекурова.
16. За князя Верейского.
17. Она должна была положить кольцо Владимира в дупло дерева.
18. Разбойники окружили кортеж князя и Маши. Верейский ранил Дубровского.
19. Потому что она уже была повенчана с князем.
20. Уехать заграницу во избежание поимки.
Престарелая вдова Воке, в девицах де Конфлан, уже лет сорок держит семейный пансион в Париже на улице Нев-Сент-Женевьев, что между Латинским кварталом[5] и предместьем Сен-Марсо. Пансион, под названием "Дом Воке", открыт для всех - для юношей и стариков, для женщин и мужчин, и все же нравы в этом почтенном заведении никогда не вызывали нареканий. Но, правду говоря, там за последние лет тридцать и не бывало молодых женщин, а если поселялся юноша, то это значило, что от своих родных он получал на жизнь очень мало. Однако в 1819 году, ко времени начала этой драмы, здесь оказалась бедная молоденькая девушка. Как ни подорвано доверие к слову "драма" превратным, неуместным и расточительным его употреблением в скорбной литературе наших дней, здесь это слово неизбежно: пусть наша повесть и не драматична в настоящем смысле слова, но, может быть, кое-кто из читателей, закончив чтение, прольет над ней слезу intra и extra muros. А будет ли она понятна и за пределами Парижа? В этом можно усомниться. Подробности всех этих сцен, где столько разных наблюдений и местного колорита, найдут себе достойную оценку только между холмами Монмартра и пригорками Монружа[6], только в знаменитой долине с дрянными постройками, которые того и гляди что рухнут, и водосточными канавами, черными от грязи; в долине, где истинны одни страданья, а радости нередко ложны, где жизнь бурлит так ужасно, что лишь необычайное событие может здесь оставить по себе хоть сколько-нибудь длительное впечатление. А все-таки порой и здесь встретишь горе, которому сплетение пороков и добродетелей придает величие и торжественность: перед его лицом корысть и себялюбие отступают, давая место жалости; но это чувство проходит так же быстро, как ощущение от сочного плода, проглоченного наспех. Колесница цивилизации в своем движении подобна колеснице с идолом Джагернаутом[6]: наехав на человеческое сердце, не столь податливое, как у других людей, она слегка запнется, но в тот же миг уже крушит его и гордо продолжает путь. Вроде этого поступите и вы: взяв эту книгу холеной рукой, усядетесь поглубже в мягком кресле и скажете: "Быть может, это развлечет меня?", а после, прочтя про тайный отцовские невзгоды Горио, покушаете с аппетитом, бесчувственность же свою отнесете за счет автора, упрекнув его в преувеличении и осудив за поэтические вымыслы. Так знайте же: эта драма не выдумка и не роман. All is true, - она до такой степени правдива, что всякий найдет ее зачатки в своей жизни, а возможно, и в своем сердце. *В стенах города и за его стенами (лат.).* Все правда (англ.). Дом, занятый под семейный пансион, принадлежит г-же Воке. Стоит он в нижней части улицы Нев-Сент-Женевьев, где местность, снижаясь к Арбалетной улице, образует такой крутой и неудобный спуск, что конные повозки тут проезжают очень редко. Это обстоятельство тишине на улицах, запрятанных в пространстве между Валь-де-Грас и Пантеоном[6], где эти два величественных здания изменяют световые явления атмосферы, пронизывая ее желтыми тонами своих стен и все вокруг омрачая суровым колоритом огромных куполов. Тут мостовые сухи, в канавах нет ни грязи, ни воды, вдоль стен растет трава; самый беспечный человек, попав сюда, становится печальным, как и все здешние прохожие; грохот экипажа тут целое событие, дома угрюмы, от глухих стен веет тюрьмой. Случайно зашедший парижанин тут не увидит ничего, кроме семейных пансионов или учебных заведений, нищеты и скуки, умирающей старости и жизнерадостной, но вынужденной трудиться юности. В Париже нет квартала более ужасного и, надобно заметить, менее известного. Улица Нев-Сент-Женевьев, - как бронзовая рама для картины, - достойна больше всех служить оправой для этого повествования, которое требует возможно больше темных красок и серьезных мыслей, чтобы читатель заранее проникся должным настроением, - подобно путешественнику при спуске в катакомбы, где с каждою ступенькой все больше меркнет дневной свет, все глуше раздается певучий голос провожатого. Верное сравнение! Кто решил, что более ужасно: взирать на черствые сердца или на пустые черепа? Главным фасадом пансион выходит в садик, образуя прямой угол с улицей Нев-Сент-Женевьев, откуда видно только боковую стену дома. Между садиком и домом, перед его фасадом, идет выложенная щебнем неглубокая канава шириной в туаз[7], а вдоль нее - песчаная дорожка, окаймленная геранью, а также гранатами и олеандрами в больших вазах из белого с синим фаянса. На дорожку с улицы ведет калитка; над ней прибита вывеска, на которой значится: "ДОМ ВОКЕ", а ниже: Семейный пансион для лиц обоего пола и прочая.