Лесная дорога пошла через поле – стала полевой. Дошла до деревни – превратилась в деревенскую улицу. По сторонам стояли высокие и крепкие дома. Их крыши были покрыты осиновой щепой. На одних домах щепа стала от ветра и времени серой, а на других была новой, золотилась под солнцем. Пока я шел к журавлю-колодцу, во все окошки смотрели на меня люди: что это, мол, за человек идет? Я споткнулся и думал, в окошках засмеются, но все оставались строгими за стеклом. Напившись, я присел на бревно у колодца. В доме напротив раскрылось окно. Какая-то женщина поглядела на меня и сказала внутрь комнаты: – Напился и сидит. И окно снова закрылось. Подошли два гусака, хотели загоготать, но не осмелились: что это за человек чужой? Вдруг на дороге я увидел старушку, ту самую, что искала в лесу т Теперь она тащила длинную березовую жердь. – Давайте пособлю. – Это ты мне топор-то нашел? – Я. – А я-то думала: не лесовик ли унес? Я взял жердь и потащил ее следом за старушкой. В пятиоконном доме распахнулось окно, и мохнатая голова высунулась -за горшка с лимоном. – Пантелевна, – сказала голова, – это чей же парень? – Мой, – ответила Пантелевна. – Он топор нашел. Мы еще немного. Все люди, которые встречались нам, удивлялись: с кем это идет Пантелевна? Какая-то женщина крикнула с огорода: – Да это не племянник ли твой Олюшина? – Племянник! – крикнула в ответ Пантелевна. – Он топор мне нашел. Тут я сильно удивился, что стал племянником, но виду не подал и молча поспевал за Пантелевной. Встретилась другая женщина, с девочкой на руках. – Это кто березу-то везет? – спросила она. – Племянник мой, – ответила Пантелевна. – Он топор нашел, а я думала: не лесовик ли унес? Так, пока мы шли по деревне, Пантелевна всем говорила, что я ей племянник, и рассказывала про т – А теперь он березу мне везет! – А чего он молчит? – спросил кто-то. – Как так молчу? – сказал я. – Я племянник ей. Она топор потеряла и думает, не лесовик ли унес, а он в малине лежал. А я племянник ей. – сюда, батюшка племянник. Вот дом наш. Когда выстраивается шеренга солдат, то впереди становятся самые рослые и бравые, а в конце всегда бывает маленький солдатик. Так дом Пантелевны стоял в конце и был самый маленький, в три оконца. Про такие дома говорят, что они пирогом подперты, блином покрыты. Я бросил березу на землю и присел на лавочку перед домом. – Как называется ваша деревня? – спросил я. – Чистый – Чего Чистый? – .. Такого слова я раньше не слыхал. – А что это такое – Чистый Дор? – Это, батюшка, деревня наша, – толковала Пантелевна. – Понятно, понятно. А что такое дор? – А дор – это вот он весь, дор-то. Все, что вокруг деревни, – это все и есть Я глядел и видел поле вокруг деревни, а за полем – лес. – Какой же это дор? Это поле, а вовсе не дор никакой. – Это и есть Чистый весь, глянь-ка. Это все дор, а уж там, где елочки, – это все Так я и понял, что дор – это поле, но только не простое поле, а среди леса. Здесь тоже раньше был лес, а потом деревья порубили, пеньки повыдергивали. Дергали, дергали – получился – Ну ладно, – сказал я, – дор так дор, а мне надо дальше идти. – Куда ты, батюшка племянник? Вот я самовар поставлю. Ну что ж, я подождал самовара. А потом приблился вечер, и я остался ночевать. – Куда ж ты? – говорила Пантелевна и на следующее утро. – Живи-ка тут. Места в бе хватит. Я подумал-подумал, послал куда надо телеграмму и остался у Пантелевны. Уж не знаю, как получилось, но только прожил я у нее не день и не месяц, а целый год. Жил и писал свою книжку. Не эту, а другую. Эту-то я нишу в Москве. Гляжу в окошко на пасмурную пожарную каланчу и вспоминаю Чистый Дор.
Прежде всего, во время прочтения рассказа я задумался о том, какие сложности может привнести в жизни обычного человека война. Да, в те времена, которые показаны в рассказе, война не была редкостью и люди наверняка привыкли к ее тяготам, но сегодня все это воспринимается несколько иначе. Я никому не пожелал бы столкнуться с тем, с чем столкнулся Жилин и Костылин. Они пребывали в плену у врага в понятных для такого положения условиях, каждый день могли быть убиты и наверняка переживали все это очень тяжело. Любая война – это страшно, необходимо делать все возможное, чтобы не допускать войн.
У меня есть много разных игрушек. Но моя самая любимая - это плюшевый мишутка.Он у меня еще давно . Мне его подарили на день рождения . Тогда мне было 6 лет . Сперва с ним я даже не играла . После большого праздника я пошла спать . Моя комната была темная и мрачная , страшная . Мне мерещились жуткие существа. Но потом я подошла к большой корзине с игрушками и взяла плюшевого медведя. Теперь мне не было так страшно. Все страшные вещи исчезли , а я лежала вместе со своим плюшевым другом. С тех пор , я своего мишутку всегда беру с собой . Мы с ним играем в разные озорные игры , спим вместе и даже горячий ужин едим вместе. Это мой самый верный пушистый друг
По сторонам стояли высокие и крепкие дома. Их крыши были покрыты осиновой щепой. На одних домах щепа стала от ветра и времени серой, а на других была новой, золотилась под солнцем.
Пока я шел к журавлю-колодцу, во все окошки смотрели на меня люди: что это, мол, за человек идет?
Я споткнулся и думал, в окошках засмеются, но все оставались строгими за стеклом.
Напившись, я присел на бревно у колодца.
В доме напротив раскрылось окно. Какая-то женщина поглядела на меня и сказала внутрь комнаты:
– Напился и сидит.
И окно снова закрылось.
Подошли два гусака, хотели загоготать, но не осмелились: что это за человек чужой?
Вдруг на дороге я увидел старушку, ту самую, что искала в лесу т Теперь она тащила длинную березовую жердь.
– Давайте пособлю.
– Это ты мне топор-то нашел?
– Я.
– А я-то думала: не лесовик ли унес?
Я взял жердь и потащил ее следом за старушкой.
В пятиоконном доме распахнулось окно, и мохнатая голова высунулась
-за горшка с лимоном.
– Пантелевна, – сказала голова, – это чей же парень?
– Мой, – ответила Пантелевна. – Он топор нашел.
Мы еще немного. Все люди, которые встречались нам, удивлялись: с кем это идет Пантелевна?
Какая-то женщина крикнула с огорода:
– Да это не племянник ли твой Олюшина?
– Племянник! – крикнула в ответ Пантелевна. – Он топор мне нашел.
Тут я сильно удивился, что стал племянником, но виду не подал и молча поспевал за Пантелевной.
Встретилась другая женщина, с девочкой на руках.
– Это кто березу-то везет? – спросила она.
– Племянник мой, – ответила Пантелевна. – Он топор нашел, а я думала: не лесовик ли унес?
Так, пока мы шли по деревне, Пантелевна всем говорила, что я ей племянник, и рассказывала про т
– А теперь он березу мне везет!
– А чего он молчит? – спросил кто-то.
– Как так молчу? – сказал я. – Я племянник ей. Она топор потеряла и думает, не лесовик ли унес, а он в малине лежал. А я племянник ей.
– сюда, батюшка племянник. Вот дом наш.
Когда выстраивается шеренга солдат, то впереди становятся самые рослые и бравые, а в конце всегда бывает маленький солдатик. Так дом Пантелевны стоял в конце и был самый маленький, в три оконца. Про такие дома говорят, что они пирогом подперты, блином покрыты.
Я бросил березу на землю и присел на лавочку перед домом.
– Как называется ваша деревня? – спросил я.
– Чистый
– Чего Чистый?
– .. Такого слова я раньше не слыхал.
– А что это такое – Чистый Дор?
– Это, батюшка, деревня наша, – толковала Пантелевна.
– Понятно, понятно. А что такое дор?
– А дор – это вот он весь, дор-то. Все, что вокруг деревни, – это все и есть Я глядел и видел поле вокруг деревни, а за полем – лес.
– Какой же это дор? Это поле, а вовсе не дор никакой.
– Это и есть Чистый весь, глянь-ка. Это все дор, а уж там, где елочки, – это все Так я и понял, что дор – это поле, но только не простое поле, а среди леса. Здесь тоже раньше был лес, а потом деревья порубили, пеньки повыдергивали. Дергали, дергали – получился
– Ну ладно, – сказал я, – дор так дор, а мне надо дальше идти.
– Куда ты, батюшка племянник? Вот я самовар поставлю.
Ну что ж, я подождал самовара. А потом приблился вечер, и я остался ночевать.
– Куда ж ты? – говорила Пантелевна и на следующее утро. – Живи-ка тут. Места в бе хватит.
Я подумал-подумал, послал куда надо телеграмму и остался у Пантелевны. Уж не знаю, как получилось, но только прожил я у нее не день и не месяц, а целый год.
Жил и писал свою книжку. Не эту, а другую.
Эту-то я нишу в Москве.
Гляжу в окошко на пасмурную пожарную каланчу и вспоминаю Чистый Дор.