В историю русской литературы Крылов Иван Андреевич вошел, прежде всего, как гениальный баснописец. Его рано стали печатно называть «дедушкой Крыловым», и мало кто в Петербурге помнил совсем другого Крылова, энергичного и ядовитого, порой весьма и весьма неосторожного журналиста.
Став еще при жизни признанным классическим писателем, Крылов, казалось, много заботился о том, чтобы закрепить в сознании окружающих представление о себе как о простаке, который, когда и попадал в светский салон, вел себя своеобычно, по- домашнему: любил хорошо поесть, мог задремать во время глубокомысленного спора и, вдруг очнувшись, сказать к месту какую-нибудь пословицу или аполог. «Ведь я то же, что иной моряк,- любил повторять он, - с которым оттого только и беды не случались, что он не хаживал далеко в море».
С юношеских лет, любивший и понимавший театральное действо, он при к найденной роли и свою колоритнейшую внешность, точно схваченную в воспоминаниях И.С.Тургенева. «Крылова,- писал он, - я видел всего один раз – на вечере у одного чиновного, но слабого петербургского литератора. Он просидел часа три с лишком, неподвижно между двумя окнами – и хоть бы слово промолвил! На нем был просторный поношенный фрак, белый шейный платок; сапоги с кисточками облекали его тучные ноги. Он опирался обеими руками на колени – и даже не поворачивал своей колоссальной, тяжелой и величавой головы; только глаза его изредка двигались под нависшими бровями. Нельзя было понять, что он, слушает ли и на ус себе мотает, или просто так сидит и «существует»? Ни сонливости, ни внимания на этом обширном, прямо русском лице – а только ума палата, да заматерелая лень, да по временам что-то лукавое словно хочет выступить наружу и не может – или не хочет – пробиться сквозь весь этот старческий жир…»
Ни о каком другом из русских писателей при жизни не рассказывали так много забавных историй, как об Иване Андреевиче Крылове. Одна из них была записана А.С.Пушкиным, а потом попала в жизнеописание баснописца, составленное П.А.Плетневым для первого Полного собрания сочинения Крылова (1847).
«У Крылова над диваном, где он обыкновенно сиживал, висела большая картина в тяжелой раме. Кто-то ему дал заметить, что гвоздь, на который она была повешена, не прочен и что картина когда-нибудь может сорваться и убить его. «Нет,- отвечал Крылов,- угол рамы должен будет в таком случае непременно описать косвенную линию и миновать мою голову».
Перед нами будто бы бытовая заготовка басни, где комическим героем является сам поэт, ленивый и беспечный. В течение четырех последних десятков своей долгой жизни он никуда не выезжал из Петербурга, далее Приютино, пригородной усадьбы своего начальника и покровителя А.Н.Оленина, но при всей своей кажущейся неповоротливости постоянно бывал на людях, внимательно, хотя и незаметно, присматриваясь к ним – то ли на дежурстве в Публичной библиотеке (где он прослужил почти тридцать лет), то ли компании литераторов, чувствуя себя запросто во всех противоборствующих партиях, то ли в Английском клубе или на званом обеде у человека, порой малознакомого, то ли в толчее Гостиного двора (благо и жил напротив него), то ли на очередном петербургском пожаре, при первом известии о котором был готов отправиться хоть на окраину, даже ночью.
Характер тонкого сначала немного смелый, а в конце, где он уже узнает до кого дослужился его друг, более сдержанный, немного напуганный. При встречи в основном преобладают восклицательные знаки, то есть интонация радостная, приветственная, дружественная. Потом уже просто повествование, но, как я уже сказала, немного стыдливая. Когда тонкий узнает , кем стал его друг, то это удивление, вопросительные знаки. При встречи у них мимика - улыбка, счастливое выражение лица, жесты открытые( ну это понятно, какая еще мимика может быть у двух друзей, которые встретились!) у них двоих обращение друг к другу милый мой , но это только в начале, толстый так и называет своего друга, а тонкий - говорит ваше превосходительство.
Русть сидела у окна. Поглядывая в окно и потихоньку, глоток за глотком, отхлебывая горячий чай из чашки, откуда выглядывала большая палочка корицы.
Грусть была невозмутима и трогательно мила, изредка смахивая мелкие слезы. Совершенно невозможно было сказать, что на этот раз растрогало ее тонкую натуру.
Дождя уже не было. С крыши дома напротив, где под козырьком сидели воробьи, капали последние дождинки. Они медленно отделялись от крыши и летели, одна за другой, вниз, где сочно разбивались об асфальт, брызгами отпугивая первых прохожих, вышедших из дома после дождя.
Белая занавеска вдруг несмело пошевелилась, потом ее резко отдернули, и в окне показалась улыбчивая физиономия Радости. Она хрустела бубликом с видимым аппетитом, рассматривая расплывшиеся внизу лужи. Те жирно блестели на мокром асфальте, который еще час назад безжалостно грело солнце. А потом вдруг внезапно заколотивший по листве дождь остудил его, да так, что легкий пар начал подниматься над его поверхностью.
Радости не нужно было никаких поводов, чтобы веселиться. Часто выходило так, что она вообще не задумывалась над жизнью: просто делала, что хотела. Грусть в такие моменты начинала наизусть ей читать басню про стрекозу и муравья. На что Радость называла ее «букой», хватала за руку и тащила то купаться, то играть в снежки, то пробовать имбирный лимонад, то заниматься всякими шалостями.
И хотя Радость, и Грусть были одного возраста, вторая была несравнимо старше ее. По крайней мере, ей самой так казалось, когда он выговаривала Радости за очередной ее легкомысленный поступок.
Они всегда были неразлучны, хотя родились в один день в один и тот же час. Они были близнецами, только совсем разными по характеру и отношению к жизни. И не было без Радости Грусти, и Грусти становилось не по себе, если вдруг Радость задерживалась, допоздна смотря на звезды. А когда в ее окошке загорался свет, Грусть становилась не такой грустной и могла спокойно почитать что-нибудь из английской литературы 19 века и заснуть.
Так и в человеке обязательно уживаются самые разные его черты, совсем непохожие друг на друга, но именно они окрашивают мир вокруг в самые невероятные сказочные оттенки. И не столь важно, если Грусть задержалась у вас в гостях на несколько дней или недель. Наступит время, когда Радость поселится в вашем сердце навсегда.
Став еще при жизни признанным классическим писателем, Крылов, казалось, много заботился о том, чтобы закрепить в сознании окружающих представление о себе как о простаке, который, когда и попадал в светский салон, вел себя своеобычно, по- домашнему: любил хорошо поесть, мог задремать во время глубокомысленного спора и, вдруг очнувшись, сказать к месту какую-нибудь пословицу или аполог. «Ведь я то же, что иной моряк,- любил повторять он, - с которым оттого только и беды не случались, что он не хаживал далеко в море».
С юношеских лет, любивший и понимавший театральное действо, он при к найденной роли и свою колоритнейшую внешность, точно схваченную в воспоминаниях И.С.Тургенева. «Крылова,- писал он, - я видел всего один раз – на вечере у одного чиновного, но слабого петербургского литератора. Он просидел часа три с лишком, неподвижно между двумя окнами – и хоть бы слово промолвил! На нем был просторный поношенный фрак, белый шейный платок; сапоги с кисточками облекали его тучные ноги. Он опирался обеими руками на колени – и даже не поворачивал своей колоссальной, тяжелой и величавой головы; только глаза его изредка двигались под нависшими бровями. Нельзя было понять, что он, слушает ли и на ус себе мотает, или просто так сидит и «существует»? Ни сонливости, ни внимания на этом обширном, прямо русском лице – а только ума палата, да заматерелая лень, да по временам что-то лукавое словно хочет выступить наружу и не может – или не хочет – пробиться сквозь весь этот старческий жир…»
Ни о каком другом из русских писателей при жизни не рассказывали так много забавных историй, как об Иване Андреевиче Крылове. Одна из них была записана А.С.Пушкиным, а потом попала в жизнеописание баснописца, составленное П.А.Плетневым для первого Полного собрания сочинения Крылова (1847).
«У Крылова над диваном, где он обыкновенно сиживал, висела большая картина в тяжелой раме. Кто-то ему дал заметить, что гвоздь, на который она была повешена, не прочен и что картина когда-нибудь может сорваться и убить его. «Нет,- отвечал Крылов,- угол рамы должен будет в таком случае непременно описать косвенную линию и миновать мою голову».
Перед нами будто бы бытовая заготовка басни, где комическим героем является сам поэт, ленивый и беспечный. В течение четырех последних десятков своей долгой жизни он никуда не выезжал из Петербурга, далее Приютино, пригородной усадьбы своего начальника и покровителя А.Н.Оленина, но при всей своей кажущейся неповоротливости постоянно бывал на людях, внимательно, хотя и незаметно, присматриваясь к ним – то ли на дежурстве в Публичной библиотеке (где он прослужил почти тридцать лет), то ли компании литераторов, чувствуя себя запросто во всех противоборствующих партиях, то ли в Английском клубе или на званом обеде у человека, порой малознакомого, то ли в толчее Гостиного двора (благо и жил напротив него), то ли на очередном петербургском пожаре, при первом известии о котором был готов отправиться хоть на окраину, даже ночью.