12 августа я проснулся от того как меня будил карл иваныч. он ударил над самой моей головой хлопушкой. я не хотел вставать, но карл принялся меня щекотать, и мне пришлось подняться. вошел дядька николай — маленький, чистенький человечек, всегда серьезный, аккуратный, почтительный и большой приятель карла иваныча. он нес наши платья и обувь. володе сапоги, а мне покуда еще несносные башмаки с бантиками. и мы начали одеваться. когда все оделись,
карл иваныч повел нас вниз — здороваться с матушкой. матушка сидела в гостиной и разливала чай; одной рукой она придерживала чайник, другою — кран самовара, из которого вода текла через верх чайника на поднос. перед роялем сидела моя сестрица любочка и розовенькими, только что вымытыми холодной водой пальчиками с заметным напряжением разыгрывала этюды. поздоровавшись со мною, maman взяла обеими руками мою голову и откинула ее назад, потом посмотрела пристально на меня и сказала:
— ты плакал сегодня?
я не отвечал. она поцеловала меня в глаза и по- спросила:
— о чем ты плакал?
когда она разговаривала с нами дружески, она всегда говорила на том языке, который знала в совершенстве.
— это я во сне плакал, maman, — сказал я, припоминая со всеми подробностями выдуманный сон и невольно содрогаясь при этой мысли.
— ну, ступайте теперь к папе, дети, да скажите ему, чтобы он непременно ко мне зашел, прежде чем пойдет на гумно. он стоял подле письменного стола и, указывая на какие-то конверты, бумаги и кучки денег, горячился и с жаром толковал что-то приказчику якову михайлову, который, стоя на своем обычном месте, заложив руки за спину, быстро и в разных направлениях шевелил пальцами. поздоровавшись, папа сказал, что будет нам в деревне баклуши бить, что мы перестали быть маленькими и что пора нам серьезно учиться.
— вы уже знаете, я думаю, что я нынче в ночь еду в москву и беру вас с собою, — сказал он. — вы будете жить у бабушки, а maman с девочками остается здесь. и вы это знайте, что одно для нее будет утешение — слышать, что вы учитесь хорошо и что вами довольны. мне , жалко стало матушку, и вместе с тем мысль, что мы точно стали большие, радовала меня. по дороге наверх я забежал на террасу. у дверей, на солнышке, зажмурившись, лежала любимая борзая собака отца — милка.
Несмотря на то, что Чичиков начал с ним разговор о мертвых душах «очень отдаленно» Собакевич сразу понял, что нужно Чичикову и назначил неимоверно высокую цену.
Заметив изумление Чичикова, он начинает расхваливать свой товар, стараясь убедить покупщика, что он продает ему «не лапти», а ревизские души, и говорит об умершем каретнике Михееве и других, как о замечательных работниках.
Он не хочет и слышать возражений Чичикова, что это не живые люди, а всего-навсего «неосязаемый чувствами звук», «народ мертвый»
«Да, вот, вы же покупаете, стало быть, нужен», - решительно заявляет Собакевич. Когда он увидел, что Чичикова скоро не уломаешь, то попробовал его запугать, и только после этого согласился продать умерших по два с полтиной за душу.
Понимая незаконность совершаемого дела и, считая необходимым скрыть концы, он так искусно готовит список проданных крестьян, что они выглядят в нем, как живые. В списке «не только было обстоятельно прописано ремесло, звание, лета и семейное состояние, но даже на полях находились особые отметки насчет поведения, трезвости, словом, любо было глядеть».При совершении купчей крепости у председателя палаты Собакевич ведет себя невозмутимо. Он ловко выпутывается даже тогда, когда проговаривается, что продал и каретника Михеева, о смерти которого председатель знал.
Даже после раскрытия проделок Чичикова Собакевич продолжает утверждать, что он продал ему «народ во всех отношениях живой». В противоположность Манилову этот помещик резко отзывался о чиновниках города: председатель палаты у него «такой дурак, какого свет не производил», полицмейстерр - «мошенник», а прокурор - «если сказать правду, свинья».
Собакевич обжорлив. За обедом он съедает «огромный кусок няни» и «половину бараньего бока».
Как человек грубый и невежественный, он не признает просвещения: «Толкуют- просвещенье, просвещенье, а это просвещенье - фук!» Чувство красоты Собакевичу чуждо, зато он любит все прочное и крепкое. Каждый предмет как будто говорил: «И я тоже Собакевич! или: и я тоже очень похож на Собакевича».
Подчеркивая типичность Собакевича, Гоголь пишет, что люди, подобные ему, живут не только в провинциальной глуши, но и в Петербурге - и везде от них приходится одинаково солоно.