В давние времена в славном Городце-Радилове на самой окраине жил искусный мастер Федор Беда, родом из Суздаля. Прибыл он в Городец не один, а с женой своей Бедихой и дочкой Матренкой. Сначала по чужим углам жил, потом соседи ему избушку на горушке построить. Вышла изба чуть косовата, между бревен местами солнышко просвечивало. Зато печку сделали с трубой, чтобы дым по избе не гулял; окошко бычьим пузырем затянули, а внизу подзоринку оставили — на улицу выглядывать.
— Надо бы щели законопатить, зимой холодно будет! — молвила как-то Бедиха.
— Проконопатил бы избу, непутевый! Всех на свете игрушками не оделишь, а придет зима — замерзать будем!
Послушался Федор, походил вокруг избы, постучал топором, большие щели мохом позатыкал и опять за любимое дело взялся.
Тут зима со снегом да холодом нагрянула, а следом за ней пришла в Заволжье злая хворь Кориха. И стало ей завидно, что все городецкие ребятишки живы и здоровы, днем на улице бегают, а вечером по домам сидят и веселыми игрушками забавляются. Пошла Кориха по улицам, стала по окнам клюкой стучать:
— Тук-тук-тук! Ребятишки есть ли тут? Завтра приду!
И начала Кориха ребятишек одного за другим хватать, в жар бросать, личико красной сыпью осыпать. Добралась она и до Бединой избушки, постучала клюшкой:
— Тук-тук-тук! Ребятишки есть ли тут? Завтра приду!
Выбежала Бедиха на улицу узнать, кто стучал да кричал, а от Корихи и следа не осталось. А на другой день Матренку хворь свалила. И расхворалась девочка надолго.
Совсем невесело стало в избе Федора Беды. А матери больных детишек идут и идут к нему каждый день:
— Свет Федор, распиши липовую чашечку понаряднее! Не ест, не пьет моя Аленка, авось из твоей посудины похлебает, у тебя рука легкая!
Вышел Федор Беда на улицу и видит: большущий черный дятел наполовину в бревно вдолбился, только хвост торчит. Подкрался он к дятлу, поймал и в избу принес.
Дятел был совсем черный, как ворон, только носик светлый, а глаза желтые. И нарисовал Федор Беда на голове у дятла красную шапку. А когда краска подсохла, открыл в окне подзоринку и выпустил дятла в окно на волю с веселой прибауткой:
Повеселела девочка и выздоравливать начала. А черные дятлы с той поры полюбили в красные шапки рядиться и больше к избушке не прилетали и не тревожили Бедиху своим стуком.
Всю долгую зиму не уставал Федор Беда для городецких ребятишек разные игрушки делать, чтобы радость им от хвори обороняться. Пока его дочка Матренка больная лежала, мать Бедиха перед лучинкой за прялкой сидела и пряжу на холсты пряла. В начале весны, когда девочка от хвори оклемываться начала, Бедиха ее порадовать придумала:
— За то, что хворь поборола, доченька, натку холста самого тонкого да мягкого и сарафанчик тебе сошью. Одно плохо — пряжу покрасить нечем!
Усмехнулась Матренка:
— Чай, краски раздобыть — не Жар-птицу за хвост ухватить. Добрые молодцы и не то достают!
Тут голос басовитый да скрипучий Подожка разбудил, не дал сон доглядеть, старичонку дослушать:
— За дорого ли камни пузом греть подрядился?
Хозяин на носу баржи сидел, бороду курчавую пальцами расчесывал, голосом скрипучим на бурлаков покрикивал. Плыла баржа вниз по Волге легко, как лебедь, и пристала к берегу, где всяких судов и суденышек была тьма тьмущая! На берегу крепость-стена, а вокруг кипел базар-ярмарка.
Когда бурлаки баржу товарами нагрузили, Федул их деньгами оделил и на ярмарку гулять отпустил. Вот идет Подожок по торжищу, кругом шумно и пестро, со всего света торгаши съехались, а балаганчиков с красками не видно.
Подхватил Подожок котомку с покупками, купцу поклонился и на баржу поспешил. В тот же день потянули бурлаки Федулову баржу вверх по Волге и в Городец привели. Простившись с хозяином и товарищами, Демка, как домой ни спешил, сел передохнуть у четырех камней да и свалился от усталости. По Волге опять ветер гулял, воду к берегу гнал, волны плескались и чокали: чок, чок, чок! И опять пригрезилось Подожку, что с одной волной выплеснулся на берег старичонка. Сколь ни старался парень, никак того старика разглядеть не мог, такой он был неясный да всклокоченный. А старичонка боком да с прискоком вокруг камней заплясал, припевая: «Чок, чок, простачок Де-мья-ны-чек! Разрисуй, Подожок, белых семь Матрен добрым людям всем на поглядочек!»
Очнулся Подожок от дремоты и головой потряс
И потопал скорей в Городец, а семь Матрен из головы не выходили. Первым делом к Бединым забежал и заморский узорный платок Матренке подал. Как нарядилась девчонка в свой рукодельный сарафан да платочком дареным головку накрыла, все бабы руками всплеснули:
— Ай Матренка свет Федоровна, куколка писаная!
Много-много лет с той поры. Искусство и мастерство Демки Подожка не угасло в народе. Но никто из умельцев не сумел повторить семь матренок, сделанных руками первого мастера.
Как и его учитель Пирогов в хирургии, так и Сергей Петрович Боткин в терапии явились авторами важнейших открытий в медицинской науке и практике. Трудно назвать область внутренних болезней, где Боткин не оставил бы заметных научных следов. Особенно плодотворно занимался он изучением сердечно-сосудистых заболеваний, болезней печени, почек, нервной системы. Он был инициатором создания первой экспериментальной клинической лаборатории.
Но не многие знают, что свою врачебную деятельность Боткин начинал как хирург во время Крымской войны в 1855 году. Движимый патриотическими чувствами, вчерашний студент, с отличием окончивший Московский университет, добровольно отправляется в Крым в составе отряда врачей, сформированного Н. И. Пироговым.
В то время многочисленные госпитали были переполнены больными и ранеными, свирепствовали эпидемии. Врачи и сестры работали без сна и отдыха. Молодой ординатор хорошую школу и «боевое крещение» в госпиталях и тифозных бараках Симферополя и Бахчисарая под непосредственным руководством Пирогова.
Севастопольские события остались памятными Боткину на всю жизнь. Он до конца дней сохранил поклонение Пирогову как великому врачу и гражданину. В своей речи, посвященной памяти учителя, Боткин отмечал, что «Пирогов был значительно выше того времени, в которое ему приходилось действовать. Опередив свой век в науке, он опередил его и в общественной деятельности». На здании одного из корпусов Медицинского университета установлена мемориальная доска, увековечившая пребывание в Симферополе Пирогова, Боткина и первых сестер милосердия во время Крымской войны.
Убедившись, что для хирургии требуется более тонкое зрение, чем у него, Боткин посвятил свою жизнь изучению внутренних болезней. В историю отечественной медицины он вошел как блестящий клиницист и диагностик. По словам И. П. Павлова, «это был врач, поражавший разгадывать болезни».
Одной из заслуг Боткина явился его вклад в использование Южного берега Крыма для санаторно-курортного лечения. В 1870 году он получил звание академика и назначение лейб-медика царской семьи. До сих пор этой чести удостаивались только иностранцы. Но придворное звание тяготило Боткина. В одном из писем он признавался: «Лишиться самостоятельности, свободы мнений, слушать все, видеть все и молчать — все это вредно не для меня одного, но и в отношении моего медицинского дела».
Память о гениальном русском враче живет в Крыму в названии одной из живописнейших улиц Ялты, названии Боткинской тропы в Ливадии, увековечена на мемориальных досках в Симферополе. В библиотеке Крымского медицинского университета и республиканской научно-медицинской библиотеке хранятся многие прижизненные издания великого врача.